ГЛАВА 2: КРАСНЫЙ РАССВЕТ

Ритмичный стук печатного станка, как метроном, отсчитывал удары в пульсирующей голове Илая. Еще не открыв глаза, он ощутил острый запах типографской краски, въедливый и тошнотворный. К нему примешивался аромат дешевого табака и сырой бумаги. Пальцы неосознанно дернулись, словно вспоминая привычное движение – установку свинцовых литер.

– Миша! Ты заснул там? – раздался хриплый голос откуда-то сбоку. – Тираж нужен к утру, а ты дремлешь!

Илай медленно открыл глаза. Полутемная комната, заставленная печатными станками. Желтый свет керосиновых ламп. На стенах – революционные плакаты с призывами к свержению Временного правительства. Типография. Петроград. 1917 год.

Новое тело, новая история.

Он ощутил, как в груди поднимается тяжелый кашель, и не сумел его сдержать. Приступ согнул его пополам, заставляя судорожно хватать ртом воздух. Горло обжигало, легкие сжимались в болезненных спазмах.

– Совсем плох, – покачал головой высокий мужчина с красной повязкой на рукаве. – Брось ты эту работу, Миша. Сожжешь легкие типографской краской.

Илай выпрямился, ощущая, как в сознание вливаются воспоминания носителя. Михаил Соколов, 30 лет, типографский рабочий. Вдовец – жена умерла от туберкулеза два года назад. Живет в коммунальной квартире на Васильевском острове. В революционные партии не вступал, к большевикам относится настороженно, но подрабатывает печатью их газет и листовок – нужно же как-то прокормиться.

– Все нормально, Григорий, – ответил Илай голосом Михаила. – Какой тираж на сегодня?

– Пять тысяч листовок, – ответил Григорий, развернув перед ним макет.

Крупные черные буквы на грубой бумаге: "ДОЛОЙ ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО! ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!" Внизу – схематическое изображение рабочего, разбивающего цепи.

– И кому они верят? – пробормотал работавший рядом худой мужчина с всклокоченной бородой. – Одних господ сменят другие, только с красными бантами вместо белых перчаток.

– Заткнись, Борис, – огрызнулся Григорий. – Хочешь, чтоб тебя как контру к стенке поставили?

– Кто поставит? – усмехнулся тот. – Ленин, который прятался в Швейцарии, пока наши ребята на фронте кровь проливали? Или Троцкий, который в Америке революцию по газетам изучал?

Илай молча настраивал печатный станок, пока двое спорили, переходя на все более повышенные тона. Голова еще кружилась от перехода между симуляциями, но тело Михаила действовало механически, повторяя тысячи раз отработанные движения.

«Октябрьская революция, 1917 год», – раздался в голове спокойный голос Мнемозина. – «Одно из поворотных событий мировой истории. Свержение Временного правительства и начало 73-летнего коммунистического эксперимента».

– Который закончится крахом, – тихо произнес Илай.

«Исторически верное замечание. Но не для текущего момента симуляции», – отозвался ИИ.

Работа шла своим ходом. Григорий ушел – у него было партийное собрание. Борис, задумчиво пыхтя самокруткой, продолжал печатать какие-то бланки. Илай все глубже погружался в память и ощущения Михаила.

Хронический кашель, не дающий спать по ночам. Постоянное чувство голода – хлеба катастрофически не хватало, очереди за ним выстраивались с рассвета, и часто Михаил оставался вообще без еды. Пальцы, въевшаяся в них краска, которую невозможно отмыть полностью. И странное равнодушие, которое приходит к человеку, пережившему слишком много потерь за короткое время.

К полуночи тираж был готов. Пачки свежеотпечатанных листовок сложили у двери – за ними должны были прийти большевистские агитаторы.

– Пойдем, Миша, – кивнул Борис, туша свет. – Завтра снова на работу.

Они вышли на темную, продуваемую осенним ветром улицу. В воздухе пахло дымом и близкой грозой. Где-то вдалеке слышались выстрелы – в последние дни это стало обычным явлением.

– Зайдем ко мне, – предложил Борис. – У меня нашлась бутылка самогона. Не замерзнем хоть.

Квартира Бориса находилась в соседнем доме – маленькая комната в коммуналке, заставленная книгами. Илай с удивлением рассматривал корешки трудов по философии и истории, пока хозяин разливал самогон в граненые стаканы.

– Вы… читаете все это? – спросил он, заметив среди книг Ницше и Гегеля.

– Когда-то не только читал, но и преподавал, – усмехнулся Борис. – Профессор истории, Борис Андреевич Вольский, к вашим услугам. Бывший профессор, разумеется. Сейчас – просто пьяница и печатник.

Илай вспомнил образ этого человека из плана симуляции. "Философ" – сосед Михаила, бывший профессор истории, ныне спившийся интеллигент. Значит, все идет по сценарию.

Они выпили. Самогон обжигал горло не хуже типографской краски. Михаил закашлялся, но алкоголь странным образом облегчил застарелую боль в груди.

– И зачем вы печатаете их листовки, если считаете, что они не лучше царя? – спросил Илай, когда кашель утих.

– А куда деваться? – Борис налил еще по одной. – Я историк. Знаешь, что такое история, Миша?

– Даты, события, – пожал плечами Илай.

– История – это не движение времени, – тихо произнес Борис, глядя куда-то сквозь Илая. – Это дыхание боли. Хрип умирающего мира, который сопротивляется собственному преображению. И в этой боли… рождается что-то новое. Не всегда лучшее. Но всегда другое.

Илай вздрогнул, ощутив, как по спине пробежал холодок. Он будто слышал эхо слов Каэля перед погружением: "Наша цель – понять, от чего мы отказались ради "идеальной жизни"".

– Я думал, что мир без боли – это совершенство, – произнес Илай, скорее рассуждая вслух, чем обращаясь к собеседнику. – Но теперь я не уверен.

Борис рассмеялся – горько, надтреснуто:

– Такой мир невозможен, Миша. Да и нужен ли? Без боли нет и радости. Без страха нет храбрости. Без смерти нет и жизни.

«Исторически интересная позиция», – заметил Мнемозин в голове Илая. – «В вашем времени эту проблему решили. Эмостаб и регулируемые нейроинтерфейсы позволяют модулировать эмоциональный спектр, исключая деструктивные переживания».

Внезапно Илай ощутил, что ненавидит этот холодный, рациональный голос. Эту стерильную правильность общества, которое отсекло все "лишнее", включая саму человечность.

Их разговор прервал грохот снаружи. Обернувшись к окну, Илай увидел красное зарево над крышами – отблески пожара или фонарей, трудно было сказать.

– Началось, – тихо произнес Борис. – Большевики пошли на штурм.

Они вышли на улицу. По Большому проспекту к центру города двигались толпы людей. Рабочие в потертых куртках. Солдаты с винтовками. Матросы с красными повязками на рукавах. В свете самодельных факелов лица казались заостренными, глаза лихорадочно блестели. Кто-то пел "Интернационал", кто-то просто кричал революционные лозунги. Растрепанные красные флаги трепетали на ветру.

– Вы с нами? – крикнул проходящий мимо матрос.

– Я… – Илай замялся, но поток людей уже увлекал его за собой.

«Любопытно, что при всей эмоциональной интенсивности, большинство участников Октябрьской революции не имели четкого представления о целях и последствиях своих действий», – заметил Мнемозин. – «Социальная лаборатория в чистом виде».

– Пожалуйста, прекрати комментировать, – тихо произнес Илай. – Я хочу почувствовать это сам.

Толпа несла их с Борисом в сторону Дворцового моста. Михаил тяжело дышал, его мучил кашель, но остановиться в этом человеческом потоке было невозможно.

Илай наблюдал лица вокруг себя. Он ожидал увидеть фанатиков, жаждущих крови, но вместо этого видел обычных людей. Уставших. Голодных. Отчаявшихся. Но в их глазах была надежда – иррациональная, почти религиозная вера в то, что после этой ночи мир изменится к лучшему.

Внезапно он поймал себя на мысли, что завидует им. Эта слепая вера была по-своему прекрасна. В его стерильном будущем такое чистое, незамутненное чувство было невозможно. Эмостаб подавил бы его как "потенциально дестабилизирующее".

«Ваш эмоциональный фон нестабилен», – предупредил Мнемозин. – «Регистрирую нарушение протокола регуляции эмоций. Рекомендуется корректировка».

– В этом времени нет твоих протоколов, – тихо заметил Илай. – И это к лучшему.

Толпа вынесла их к Зимнему дворцу. Грандиозное здание, подсвеченное прожекторами с "Авроры", казалось сказочной декорацией. Но иллюзия разбивалась о реальность – у ворот стояли юнкера с винтовками наперевес, готовые защищать Временное правительство.

Напряжение нарастало с каждой минутой. Кто-то из толпы крикнул: "Сдавайтесь! Вас окружили!", но юнкера не двигались с места. Тогда отряд матросов начал пробиваться вперед, готовясь к штурму.

Первый выстрел прозвучал как пощечина в абсолютной тишине. За ним последовали другие. Толпа отхлынула назад, но лишь на мгновение – а затем ринулась вперед с новой силой.