Заступник

Перед обедом Сергунов спросил у жены:

– Студент Ваня придет?

– Придет. Я ему сказала, чтобы каждый день приходил обедать. Наврала, будто нам с тобой вдвоем скучно, что у тебя аппетит плохой, и все такое. Он обещал приходить.

– Несчастный молодой человек! – вздохнул Сергунов. – Один в целом свете, и денег ни гроша. Только бы он не догадался, что мы понимаем его положение.

– Нет-нет. Я уже тебе говорю, что сказала, будто нам вдвоем скучно. Пусть думает, что он же нам услугу оказывает.

– Пусть думает. Это хорошо. С ним нужно быть особенно деликатным. Для интеллигентного человека жить подачками страшно тяжело. Несчастный он, несчастный. Ведь если бы мы его не позвали, питался бы колбасой, и это теперь, в холерное время.

– Какое же теперь холерное время? Ни одного случая холеры не было.

– А ты непременно хочешь, чтобы был? Я не понимаю, Маруся, откуда в тебе такая жестокость! И во всем она у тебя проглядывает. Вчера, за обедом, вдруг говоришь студенту Ване: «Не хотите ли еще супу?» Он даже покраснел. Разве можно так говорить? Ведь ты этим ясно подчеркиваешь, что ты, мол, добрая женщина, а он, мол, приживальщик. Разве это красиво?

– Ну что за вздор! Уж нельзя ему супу предложить?

– Можно, но все это нужно делать деликатнее. Налила бы себе, мне вторую тарелку, вот все и произошло бы вполне естественно.

– Однако же он преспокойно съел.

– С голоду и не то сделаешь. Наверное, с большим бы удовольствием швырнул эту тарелку тебе в лицо. Чуткости в тебе нет, мать моя! Чуткости.

К обеду пришел студент Ваня. Длинный, патлатый, костистый.

Сергунов долго тряс ему руку обеими руками и говорил, неестественно захлебываясь от радости:

– Наконец-то, дорогой Иван Васильевич! Наконец-то мы вас снова увидели!

Студент удивился:

– А что? Разве я опоздал?

– Нет-нет, что вы! Ради бога, не подумайте! Да, наконец, если бы и опоздали, что же, мы не можем подождать вас, что ли? Да мы вам стольким обязаны!

Студент посмотрел подозрительно, ничего не сказал и сел за стол.

– Марусенька! Мне еще супу! – закричал Сергунов, не успев покончить с первой тарелкой. – Нам с Иваном Васильевичем еще. Бери и себе еще.

– Я больше не хочу.

– Очень деликатно, нечего сказать! – прошептал Сергунов.

Студент Ваня ел сосредоточенно, съел три тарелки и вытер лоб.

После четвертой котлеты сказал сам себе: «Славно».

– Скушайте еще! – предложила Сергунова.

– Мерси, достаточно.

– Вы ужасно мало кушаете, – сказала Сергунова и сама покраснела.

– Вы совсем, совсем ничего не едите! – с пафосом закричал Сергунов. – Ровно ничего.

Он выпучил глаза и выпятил грудь.

Бей, мол, меня, а я свидетельствую истину и от слов своих не отрекусь.

– Да-да… – лепетала жена. – Да… мы ужасно удивляемся…

– Чему же вы удивляетесь? – сконфузился студент.

– Да вот тому, что вы так все не едите…

– Ну, уж это, знаете ли, того… скорее насмешка.

– Как так насмешка! – вскочил Сергунов. – Вы действительно так мало кушаете, что я даже беспокоился. Пенял жене. У нас все как-то невкусно, оттого, – говорю, – и Иван Васильевич ничего не кушает.

Студент посмотрел подозрительно, надулся и отказался от сладкого.

После обеда Сергунова, чтобы развлечь студента, стала играть с ним в шашки.

Студент развеселился и хохотал, выпячивая кадык.

Сергунов сидел рядом, подсказывал студенту ходы и делал ему комплименты. Выигрывала все время, несмотря на подмигивания мужа, хозяйка дома.

Ей было тошно и тяжело от трех тарелок супа и пяти котлет, съеденных для ободрения студента, ей хотелось спать, но она самоотверженно делала вид, что ей очень весело, и хлопала в ладоши.

– Опять я выиграла! Выиграла! Выиграла!

Муж мигал, крутил глазами.

– Опять я выиграла. Вот увидите – снова выиграю.

Сергунов тяжело задышал.

– Перестанешь ли ты, наконец! – зашипел он.

Но Сергунова не слышала.

– Ха-ха-ха! Вот я и выиграла! Опять Иван Васильевич с носом! Уж где вам со мной состязаться! Ничего-то вы не умеете, а туда же, воображаете.

– А-а!

Сергунов вдруг вскочил и стукнул кулаком по доске.

– Молчать! Подлая! Довольно я терпел эти издевательства над бедным человеком! Ты думаешь, что за твой жалкий обед ты имеешь право глумиться над голодным! Имеешь право подчеркнуть его зависимое положение! Ты, мол, прихлебатель, ты нищий, выпросивший кусок хлеба, – так терпи, мол, всякие унижения. Терпи! Голод заставит!

– Что с вами? Что вы говорите? – вскочил студент.

– А то, что я не позволю! Да, вы нищий, да, вы прихлебатель, но что же из этого? Неужели это дает право безнаказанно оскорблять вас? Вы не сумели устроиться в жизни, вы неумны, вы…

– Молчать! – вдруг заревел студент и выпятил кадык. – Молчать! Низкий человек!

Он подскочил к Сергунову, словно хотел ударить его, потом приостановился и пошел в переднюю.

– Что? Добилась своего? – шипел Сергунов над горько плачущей женой. – Заела человека? Добила? Теперь радуйся. Он умрет под забором, а ты сиди и котлеты ешь. Загубила, добила и радуйся. Пляши теперь!

1915

Вразнос

В маленьком провинциальном городке редактора маленькой местной газетки разбудил рано утром голос разносчика, выкликавшего что-то длинное, оканчивающееся словом «править».

– Верно – бритвы править, – догадался редактор и тут же подумал, что мотив, на который выкликал разносчик, был не обычный, не общепринятый для точильщиков.

Те кричат на мотив известного немецкого романса: «Du bist wie eine Blu-u-ume!»^[1] – «То-чить наж’-ножниц’-бритв править!»

Это каждый ребенок знает.

Тот же разносчик, которого услышал редактор, пел что-то очень длинное и только заканчивал словом «править».

Как человек, по положению своему живо интересующийся всяким жизненным явлением, хоть несколько выходящим из рамок обыденного, редактор высунулся в окно.

– Эй, ты! Что ты там кричишь?

Во дворе стоял молодой человек в пиджачке, с портфелем под мышкой.

Увидя редактора, он весь встрепенулся и завопил во весь голос:

– Темки свежие, темки! Передовые тянуть, фельетоны крутить, стишки высиживать, статьи править!

– Эт-та что? – удивился редактор. – Пожалте-ка сюда, пожалте-ка!

Молодой человек сейчас же юркнул в подъезд и через несколько секунд стучался у дверей редакторской комнаты.

– Что это вы такое продаете?

– Темки свежие, темки… – затянул было тот, но редактор остановил его.

– Объясняйте прямо, в чем дело.

– Вот товар продаем, самый лучший. Вам что угодно? Может, фельетончик поподжаристее? Или передовичку? У нас всякие есть: со штрафом, с отсидкой, с поставлением на вид, с первым предостережением, со вторым, с третьим. Статеечки с намеками, с оскорблением чести, обличительные, хвалебные… А то не угодно ли полный набор: вот передовичка с отсидкой, статейка с оскорблением, да к ним небольшой фельетончик сатирического свойства. Это для прихлопу, ежели у вас средства иссякли и хочется газету с треском закрыть.

– Ишь ты! – удивляется редактор.

– А можно и наоборот: о благоденствии жителей передовую, фельетон о процветании края и прочее. Полный гарнитур. Это ежели добиваетесь субсидии. Недорого бы уступил.

– Н-да, – сказал редактор. – Еще бы дорого. Товар лежалый, кому он нужен!

– Как кому нужен! С руками оторвут! Вы посмотрите, какая передовица-то!

– С душком.

– Это, должен вам сказать, на любителя так еще дороже ценится. И главное – что не партийное. Держите ее хоть десять лет, всегда при случае на нее спрос будет.

– Н-да, все вы это так говорите! – сделал редактор бывалый вид. – Возьмешь, да и наплачешься.

– Ну, как хотите. Я не навязываю. А только сами потом жалеть будете. Не нужно ли стишков сатирических? Очень едкие есть. С политической окраской, про трамвай. И припевчик такой веселенький:

 
Каб не вывезла кривая,
Не видать бы нам трамвая.
 

Само собою разумеется, что под трамваем надо понимать Думу.

– Ну, знаете ли, это уж натяжка!

– Что за натяжка! Невооруженным взглядом видно. Но есть и другие, если хотите для прихлопу…

– Нет, нет. Не нужно.

– Ну, возьмите гарнитурчик для праздника Вознесения. Здесь даже прилагается специальная статья одного очень известного приват-доцента. Очень интересно. Я вам советую остановиться на этом гарнитурчике. Лучшего нигде не найдете.

– На что он мне, ваш гарнитурчик? Мне теперь нужен материал злободневный.

– Злободневный? Отлично! Так бы и говорили. Вот есть у меня из злободневных про Пуришкевича^[2], как он ругается. В осеннем настроении, в летнем, в весеннем и зимнем. Какой угодно – цена одинаковая. Я бы вам советовал взять весь набор, на все четыре сезона. Бойкий товар. Это не залежится. Всегда спрос. И заметьте, как вам будет удобно: он только что выругался, пока все ахают да ахают, а у вас уж и фельетон готов! Да ведь вашу газету нарасхват! Подумайте!

– Гм… оно, действительно… Только ведь не всегда же он одинаковыми словами ругается! Он скажет «дурак», а мы напечатаем «свинья». Вот и скажут, что мы искажаем факты.

– А на что в газете существует редактор? Вы впишите необходимое ругательное слово и сдавайте фельетон в набор. А то поставьте несколько точек в кавычках – вас же похвалят за скромность. Зато весь антураж как у вас будет описан! Одно описание Екатерининского зала, где гулко раздавались много веков тому назад шаги временщиков! Одно это описание потрясает до слез. А фигуры депутатов, их побледневшие лица и мгновенно поседевшие бороды! Нет, батенька мой, здесь работало перо такого мастера, которого вам и читать-то не доводилось, не то что печатать в своей захудалой газетке! Да-с!

– Почему же это не доводилось? – обиделся редактор. – У нас тоже очень почтенные лица писали. А читаю я кого угодно. Я все газеты читаю, почему ж бы я именно на такую прелесть натолкнуться не мог? Уж очень вы высокого мнения о вашем товаре!

Продавец слегка смутился и стал усердно навязывать еще какой-то гарнитурчик.

– А как вы подписываетесь? – спросил редактор, выбрав, наконец, два фельетончика по сходной цене.

– Мой псевдоним «Грез» – мужской род от Грезы. Но если не нравится и расходится, так сказать, с принципами вашей газеты, то я, конечно, не постою.

– Я как будто уже встречался с вашим псевдонимом…

– Очень может быть. В «Мармыжском Голосе» была моя статейка. «Синайские Отголоски» также меня печатали. Статью. Купили целый гарнитур для прихлопу, да потом раздобылись деньгами и раздумали. Теперь поеду в Саратов, может, что продам. Да вам не нужно ли что-нибудь починить, переделать? Перекроить старый фельетон на новый? Передовичку залатать после цензурного уреза? А? Я скоро еще наведаюсь. Будьте здоровы!

Он раскланялся и вышел.

Во дворе снова раздался его голос, звонко и уже вполне ясно выкликавший свой товар:

– Передовые тянуть! Фельетоны крутить, стишки высиживать, статьи править! Темки! Свежие темки!

1910