Захлопывала книжку, снова и снова любовалась портретом смазливого автора. Что-то близкое, милое сквозило в его прищуренных синих глазах (у Грушки тоже серо-голубые), в продольной морщинке на переносице (у Грушки тоже в этом месте была складочка от привычки морщить нос) … Между ними точно протягивалась незримая ниточка. А что, если?..

Она вырезала глянцевого красавчика и засунула в рамку, которую подарили всем воспитанницам на 8 марта. Поставила на тумбочку у кровати.

– Это мой отец. Он не знает обо мне. Но у меня есть неопровержимое доказательство. Вернее, было, мама в кафе рассказала. У неё хранился этот… ну этот. Биоматериал.

– Сперма? – блеснули эрудицией слушательницы.

– Ага. Мама со свидания незаметно унесла её с собой прямо в презике… И попросила знакомую лаборантку заморозить. И держала дома в морозилке. А однажды случилась авария на линии, и электричества целых три дня не было. ДНК разрушилась, и мама выбросила резинку. Своими руками уничтожила улику!

– Слушай, но ведь этот знаменитый дядька встречается с читателями. Давайте проберёмся будто за автографом и незаметно выдернем у него волос! И напишем Малахову, чтобы сравнил ДНК.

– Если бы, – вздыхала Грушка. – В последнее время на него объявили охоту фанатки. Он же не только красавчик, а жуткий богач. Слишком много самозванок, которые называют себя его внебрачными дочерьми. Он прячется от них, ездит только в авто. Охрана никого к нему не подпускает.

– Да не слушайте вы её! Это же Грушка-врушка! А-а, отпусти волосы, зараза! Ладно, ладно, не врушка! Трижды повторить? Ой-ёй, больно же! Твой папочка писатель! Твой папочка писатель! Грушечка, миленькая, больше не буду, отпусти-и!

***

Давно позади детдомовская юность с казёнными пальтишками. Разодетая в пух и прах Грушка чопорно процокала в мраморном вестибюле на крутых каблучках. Заглянула в частный стоматологический кабинет. В тесном «предбаннике» помещались только антикварное псише в кружевной раме, два кресла и круглая вешалка. На плечиках висела белая и пухлая как снежок песцовая шуба. В кресле с открытым ртом сидела пациентка. Жужжала бормашина, звякали инструменты.

– Вы по записи? Пожалуйста, подождите, я занят.

– Ничего, я не спешу.

Грушка грациозной бабочкой опустилась на краешек кресла, небрежно раскинула полы шубы-разлетайки. Соболиная-не соболиная, но из стриженой норки, производства Греции – тоже неплохо. На голове у Грушки была шляпка с вуалькой, на носу тёмные очки в золоте «Дюпон». Итальянские ботильоны. Духи «Люсия».

– Простите, где у вас дамская комната?

– В коридоре налево.

Грушка ушла. Вместе с ней исчезла с вешалки песцовая шубка, легко уместившись в нарядном пластиковом пакете. Пакет кокетливо качался на локотке. Милостиво кивнула при выходе швейцару. Мельком взглянула на камеру наблюдения под потолком: вряд ли её можно будет распознать в надвинутой на нос шляпке с густой вуалью, в чёрных очках, в каштановом паричке.

Сегодня неплохой улов. Накануне международного женского дня прекрасная половина человечества приходит в неописуемое волнение и трепет, теряет бдительность, срочно прихорашивается, поспешно наводит марафет. Щебеча, устремляется в зубные, массажные, косметические кабинеты и спа-салоны. Не говоря уже о парикмахерских, где в эти дни творится неслыханный наплыв, даже не смотря на предварительную запись.

Здесь всё устроено на европейский манер: все угощаются чаем, кофе, шоколадками, мятными тянучками. И нет этой жлобской раздевалки с грубой злобной тёткой- гардеробщицей. Всё комильфо, всё на доверии, чужих не бывает, как в лучших домах Парижа. Посетительницы узнают друг друга, чмокают воздух, чтобы не запачкать атласные щёчки дорогой помадой.

О незнакомой клиентке в изысканной шубке, точёных полусапожках, в облаке пряных арабских духов, плохого не подумают. Грушка мелькнула и ушла, не вызвав подозрения милой девушки с ресепшн. И прихватила с собой с крючка кожаную курточку, отороченную шиншиллой: невесомую, тонкую, прекрасно выделанную – она уместилась под широкой разлетайкой.

Милой девушке на респешн не позавидуешь: а не будь разиней. Её уволят с волчьим билетом и обвинят в сговоре. Придётся возмещать стоимость украденного, плюс взыщут за подмоченную репутацию заведения…

Несчастную девушку жалко: ровесница Грушки, но… на всех жалелок не напасёшься. Как сказал один знаменитый поэт юной жене: «А кто тебе обещал, что ты должна быть счастливой?» Счастье – дорогостоящий, дефицитный товар, на всех не хватает. Его отвешивают на ювелирных весах, как золотой песок.

***

Когда у Грушки появилась мысль заняться удачливым и опасным промыслом? Может, ещё будучи детдомовкой, когда заскочила в сверкающий кафелем и зеркалами туалет ТРЦ? Там рассеянная дама сушила руки воздушным полотенцем. Сушилка захлебнулась и умолкла. Дама ушла, а на стеклянной полочке остался лежать тяжёлый перстень в чернёных серебряных завитушках… Грушка могла выскочить вслед, окликнуть. Но не выскочила. Не окликнула.

Грушкин бой-френ, по имени «Бамбалук», куда-то ездит, реализует добычу в надёжные руки: хрен концы найдёшь.

Не подумайте, мех на самой Грушке не ворованный. Она же не совсем ку-ку, чтобы открыто носить украденную вещь, правда? Куплен в лучшем меховом салоне в центре города. Выбирали вместе с Бамбалуком. Он небрежным жестом, веером выбросил на прилавок рассыпавшуюся шершавую, новенькую «зелень».

– Носите с удовольствием, – сказала продавщица, заворачивая шубку. – У вашего молодого человека отличный вкус.

***

Она познакомилась с Бамбалуком в том самом ТРЦ. Шла, шла – и споткнулась о длинные, вытянутые в проходе джинсовые ноги. Многие об них спотыкались, но только Грушку он выхватил из толпы и втащил к себе на острые колени. Добродушно не обращал внимания на чертыхавшихся людей: «Расселся! Оглобли свои растопырил». Грушке понравилось, что он не опускается до уровня обывателей.

Чувак был прикольный: долговязый и тощий, с большим, неподвижным лошадиным лицом. Соломенные волосы до плеч, длинная морковина носа… Про таких говорят: нос на шестерых рос, одному достался. Сам весь вихляется, непрестанно подёргивается, будто на шарнирах. Похож на Тиля Уленшпигеля. С виду вялый и разболтанный – а силища неимоверная. Загребёт Грушку клешнями – она вся в синяках. Зато от его объятий голова кружится, сердце заходится и душа в небо улетает.

***

Свезло так свезло. На автовокзале сломался рейсовый автобус, толпа пассажиров переминалась и нервничала на перроне. До такси не дозвониться: мороз минус двадцать, пятница, конец рабочего дня.

– Вон эта наша, – кивнул Бамбалук на дамочку в шубке, с двумя чемоданами под «Луи Виттон» («Lui Vitton» – непременно написал бы мажор в своей книжке). Лихо подкатили на стареньком «форде».

– Мадам, вы до Н-ска? Место свободно только для вас. Лабутенчики-то ваши, смотрю, на рыбьем меху. Замёрзнете ждать.

Тут же их атаковала стая пассажиров:

– И нас возьмите! Есть же в машине места!

Бамбалук щерился лошадиными зубами от уха до уха:

– Рад бы, да не могу, господа! Одна пассажирка уже есть, – показал на забившуюся в угол Грушку. – Вторая – вот эта дама. Ещё двоих обещал прихватить по пути.

Дамочка выглядела интеллигентно, шмыгала в платочек озябшим носиком. Но – подозрительная («гнилая», по определению Бамбалука). Пока он забрасывал в багажник её чемоданы (тяжёлые!) – звонила мужу, а может, любовнику:

– Милый, автобус сломался, я на попутке. Даже быстрее и дешевле выйдет. Ручка-блокнот при себе? Запиши на всякий случай, – она обошла «форд» и продиктовала по телефону автомобильный номер.

Километрах в пятнадцати от города свернули в просеку.

– Алё, в чём дело? – завертела головой дамочка. Галантность с Бамбалука как ветром сдуло.

– Телефон дала, живо. Телефон дала, кому сказал.

Грушка сидела, отвернувшись к окну, как бы ни при делах. Бамаблук вышел и легко сковырнул пластиковые фальшивые номера. Открыл багажник, вжикнул «молниями» на чемоданах. Начал шуровать, в снег полетели яркие тряпки.

Грушка тянула из рук женщины сумку. Та не давала, прижимала к груди. Грушка прямо посмотрела ей в глаза… женщина отпустила. Так. Кажется, нюх Бамабалука не подвёл. Кошелёк, косметичка, визитница – всё новенькое, натуральная кожа. В кошельке тугая пачка купюр. В кармашке пять банковских карт.

– Пин коды?

– Вы меня убьёте?!

Правильно мыслишь, детка. Все сейчас насмотрелись криминальных драм. Знают: если преступники без масок – плохи твои дела, мамуля.

Ладно. Пускай с истеричкой Бамбалук возится, выбивает коды-шмоды. У него лучше получается. Деловито рылась в сумке, перетряхивала женские вещицы. Початый пузырёк французских духов – настоящих, неподдельных. Паспорт тоже в пахучей натуральной коже. Недурно живём.

Фотка в паспорте красивая, как у артистки. ГРУШЕВА СВЕТЛАНА АНАТОЛЬЕВНА. 1980 год рождения. Не замужем.

В свои восемнадцать лет Грушка ходила в паспортный стол. Там тётка в лейтенантской форме не дала ей адресов: «Не положено». Но сердобольно сказала, что фамилия «Грушева» в их городе редкая. А чтобы по возрасту в матери годилась – так вообще пара-тройка кандидаток.

– Скажите. У вас не рождалась девочка? Вы не оставляли её в роддоме? – глупо улыбаясь, спросила Грушка. Про себя умоляла, гипнотизировала: «Скажи «да», скажи «да». И женщина чего-то туго сообразила.

– Рож… жала. Ос… оставляла… Глупая была… Молодая…

– Слушайте, – одними губами сказала Грушка (у Бамбалука слух был как у хорька). – Я сейчас по-тихому вызову полицию. А вы не подавайте виду. Тяните время.

Когда Бамбалука вязали и тащили в полицейскую «буханку», он матерился так, что снег шапками валился с высоченных сосен. Подбитым, заплывшим глазом недоуменно пялился на плачущих, обнимающихся женщину и Грушку.

– Это моя девочка, – как полоумная, смеялась и объясняла всем пассажирка. – Куда же вы её от меня? Ведь это девочка моя…

… – Ври да не завирайся, Грушева. Что-то никакая мамашка к тебе в тюрягу не ходит, передачки с воли не носит. Кормим сами из жалости за твои сказочки. Больно складно врать умеешь.

– Не любо не слушай, а врать не мешай, – проворчала пожилая Грушкина соседка, ворочаясь на шконке. – А вы чо, правда бы её замочили?

– О таком не спрашивают.

Железно лязгнула дверь.

– Ма-алчать! Нарушаем режим! Грушева, по карцеру соскучилась?

«Кормушка», через которую зычно кричала охранница, захлопнулась. Грушка перекатилась на спину, закинула руки за голову.

– Ваша взяла, – сказала она в потолок. – Всё не так было. Полиция приехала быстро. И эта баба больно тыкала меня кулачком и визжала как резаный поросёнок: «Они заодно! Вяжите и её, это сообщница!» Шмара, дешёвка.

– Так бы и говорила. А то развела шнягу.

Женская камера быстро угомонилась. Захрапела, засвистела простуженными носами, закашлялась, застонала во сне.

***

Странный народ. Отчего упрямо не верит в хорошее, а плохой и печальный конец его вполне устраивает?

Да не было, не было никакой пассажирки, перелеска и сбитого автомобильного номера. И никаких шуб от роду не было, и придуманного Бамбалука. Были тупо цапнутые с вешалок обтёрханные шапки. А так хотелось походить на любовницу главаря банды из последней книжки модного автора! По ней снят телесериал, афишами с красоткой атаманшей облеплен весь город.

На ней распахнутая драгоценная шубка. В худых, унизанных бриллиантами пальцах она держит сигарету. В ушах посверкивают бриллианты величиной с яйцо. Прищуренные льдистые глаза мерцают сквозь синий табачный дым. Глядя на нее, трепещут матёрые бандиты… Ах! Недосягаемый идеал, хрустальная мечта современных девчонок!

А в Грушкин рассказ снова плюнули, будто в тлеющий уголёк. Не успев сказочно разгореться, расцвести, он зашипел и погас. Нет, ну что вокруг за скучные люди, никакой романтики?!