– Третий… Снова все отмывать и готовиться. Можешь сказать, что я позвал ее? Только не говори про мой план, а?

– Тебе не кажется, что все это перебор? Ведешь себя, как ребенок.

– Кто бы говорил, Мори. Точно не ты.

МВ замолк, он стоял, неуклюже покачиваясь и приподнимаясь на носочках туфель. Весь его черный, похоронный прикид, был обильно измазан томатной пастой, даже пепельный ежик волос стал красным. Проницательные серые глаза излучали то странную злобу, то светились, как у блаженного.

– Дай мне во что переодеться, – я решил нарушить неловкое молчание, – а я передам Крис, что ты ее ждешь. Как тебе сделка? Только нормальные вещи, а не одежду гробовщика.

МВ молча пошел в соседнюю комнату, оставляя за собой кроваво-красные следы. Через пару минут он вернулся, неся в руках джинсы, пальто и белую рубашку. Я переоделся и оставил старую одежду на стуле.

– А теперь второе условие: стирка. Ты испортил мои вещи, тебе их и стирать.

– Вали отсюда на хер! Утомил своим занудством.

– Стирка. Я буду ждать.

– Повторяю: выметайся ко всем чертям из моей комнаты, Мори! Я не тот человек, с которым стоит шутить. Я мессия, мать твою, это мой город, вы все мои шестерки. А ты самая тупая и наглая из всех шестерок. Выметайся живо!

– Ты шизик, МВ, просто смирись с этим.

– Пошел отсюда на хуй, я сказал!

Лицо МВ исказила злоба, мне показалось, что еще немного, и он набросится на меня с кулаками. Я решил ретироваться, громко хлопнув дверью. Все-таки есть в психопате МВ что-то загадочное. Необычный он человек, это точно. Я знаю о нем только то, что он состоит в странных отношениях с Крис и любит комиксы. О его прошлом я не слышал, а жаль. Возможно, стоит поговорить с Марселем, хотя тот точно не расколется. Крис? Она тоже. Возможно, мама Дохлого знает что-то, но мне неудобно с ней об этом говорить. Очередная пустая затея.

По коридору разнеслась «Лакримоза» Моцарта, я ее ни с чем не спутаю. Скорее всего, это Маэстро вернулся сегодня раньше обычного и сейчас крутит ручку патефона (в прошлом году он нашел его на чердаке и с тех пор помешался на нем), размышляя о своей грустной жизни девственника. Парню уже двадцать пять, но он так и не обзавелся внутренним стержнем (как и я). Невысокий, робкий, немного заикается, когда волнуется и совсем не умеет постоять за себя, часто уступая в спорах, даже если он прав (хотя со мной этот говнюк спорит до белого каления). Блондин, носит челку до подбородка, гардероб у него, как у старпера гольфиста: только брюки, свитера и рубашки. Играет на пианино, не просто копирует и переигрывает известные произведения, но и придумывает свои. Маэстро очень обеспеченный человек, нашел себе хорошую работу в Тенебрисе. Парень мог бы и квартиру там купить, но, по его словам, слишком сросся с этим домом.

Я решил зайти поздороваться, постучал раз, другой. Дверь отворилась и под звуки Лакримозы вышел Маэстро, вся его одежда была в томатной пасте.

– Ты очень съедобно пахнешь, тоже сходил в гости?

Маэстро наклонил голову и улыбнулся, его длинная соломенная челка закрыла пол лица:

– Игорь снова чудит, но я не обижаюсь. Жаль только, что мне не во что переодеться. Я приехал и очень удачно решил устроить стирку.

– Надо было его заставить тебе дать что-нибудь, я так и поступил. Из принципа.

– Мне чужды принципы, сам знаешь.

– Знаю. Сходи ко мне, найди что-нибудь подходящее в шкафу. Правда, вряд ли там завалялась одежда какого-нибудь пенсионера.

– Да ну тебя, Мори. Но… я, пожалуй, воспользуюсь предложением. Ты, смотрю, сам переоделся, стал похож на нормального человека, а не на девушку-панка.

– Ты как-то неправильно говоришь спасибо, говнюк.

Маэстро закатил глаза и скрестил пальцы:

– Спасибо тебе, друг.

– Не за что. Пригрел змею на шее.

– Да ладно тебе, Мори. Расслабься, улыбнись, не будь таким засранцем, – Маэстро положил мне руку на плечо.

– А знаешь, – я стряхнул его руку, – ты прав. Я улыбнусь. И порадуюсь тому, что тупому ушлепку МВ досталось хуже, чем нам. Он стоит в одной позе уже черт знает сколько времени, я боюсь представить, что творится сейчас в его голове.

– Какой же ты негативщик, а я-то думал ты с ним на одной волне, – Маэстро закурил и расплылся в наглой усмешке.

– Что ты несешь? На какой такой волне?

– На интеллектуальной… ладно, не кипятись. На самом деле, я Игоря боюсь немного. Мне кажется, что он реально крутой перец, понимаешь?

– Абсолютно не понимаю… по мне, так он просто клоун. Угостишь сигаретой?

– Ты же бросил вроде? Только не говори, что снова начал курить… Я был так рад за тебя, твой выбор мотивировал меня курить меньше. Если увижу тебя с сигаретой, то, наверное, сорвусь и снова буду дымить по две пачки в день.

– Извини. Я до сих не пришел в себя, – я взял протянутые мне сигарету и зажигалку.

– Не бери в голову, я бы после такого тоже не отказался от пары затяжек. Я сам уже два часа сижу, облизываю томатный сок и читаю роман одного японца о философии и жестокости. Каждый раз, когда в книге кого-то убивают, я смотрю на себя и мне становится немного смешно. Абсурд.

– Абсурд. Я тоже раньше любил японскую литературу. Ничего более меланхоличного в жизни не читал.

– Верно, японцы странный и очень интересный народ. Их меланхолия заразна и романтична, тогда как меланхолия многих других авторов до невыносимого черна. Читал Мамлеева?

– Нет.

– Попробуй на досуге, сразу поймешь, о чем я.

– Глянем. Ничего не обещаю.

– А я ничего и не прошу, друг.

Мы ненадолго умолкли, я задумался о литературе, а Маэстро о чем-то своем. А мы ведь похожи с этим говнюком намного больше, чем я думал. Нам обоим нравятся страдания романтизированные, мы не переносим страданий настоящих, кристаллически понятных любому живому существу, нам нужны интрига и скорбь высшего порядка.

– Ты спустишься к нам сегодня? – спросил я после паузы.

– Пока что не знаю. Настроение не то, да и книга интересная. Я бы хотел ее дочитать сегодня.

– Если не надумаешь, то я занесу тебе пиво попозже.

– Спасибо, Мори. Увидимся.

– Увидимся.

На обратном пути к бару я старался разработать план мести за себя и Маэстро. В голову ничего не шло, и я решил, что лучший способ отомстить – это забыть об увиденном и сказать всем, что МВ опять ушел в себя. Обычно его не трогают по три, четыре дня, когда он в таком состоянии. Вот пусть и стоит посреди комнаты с пистолетом, как дурак, пока о нем снова не вспомнят. На самом деле, в нормальном расположении духа МВ очень умный и приятный парень. Я хоть и называю его клоуном, но в критической ситуации я обратился бы именно к нему. Марсель, наверное, придерживается того же мнения, что и я. Он безоговорочно во всем доверяет МВ, но не упускает случая пошутить над его эксцентричностью. МВ и Дикий – правая и левая руки Марселя. Кому-то из них явно повезло меньше, Марсель правша. Всегда задумывался о значении вот этого понятия (чья-то правая/левая рука) исключительно с пошлой стороны.

– Ну так, что с Игорем, мотылек? – Крис уже поджидала меня у входа.

– Ушел в себя, лучше не трогать его пару дней.

– Бедный Игореша, – лицо Крис стало обиженно-грустным, – мне так жаль его, но… мы совсем ничем не можем ему помочь, он должен сам решить, что он за человек… или может мне все-таки сходить?

– Ни в коем случае, Крис, ты абсолютно права, лучше не трогать МВ, чем дольше, тем лучше.

– Я… хорошо, доверюсь тебе, мотылек-детектив. Что с твоей одеждой, кстати?

– Я решил стать серьезнее, говорю нет старым вкусам. Теперь буду одеваться как деловой человек.

– Удивительные перемены с тобой произошли за столь короткий промежуток времени, мотылек, но тебе так идет намного больше.

– Думаешь?

– Я знаю, Мори. Серьезность тебе к лицу.

Она назвала меня Мори? Значит, точно расстроилась, Крис перестает выдумывать всем забавные клички только тогда, когда грустит. К сожалению, я ничем не могу ей помочь, тут все зависит от говнюка МВ.

– Ты правда так считаешь?

– Это уже решать тебе, а я пойду на кухню, ты выполнил квест и заслуживаешь получить свою награду.

Крис ушла, по дороге пару раз споткнулась и снесла бутылку со стола Дикого. Тот стал возмущаться, но быстро утих. Я решил скоротать ожидание за беседой с Дмитрием Петровичем, которую до этого отложил. Старик уже опустошил три бутылки пива и сейчас пребывал в состоянии, которое своей эйфорией дает ложное ощущение тепла и уюта в сердце. Самое время для пустого трепа ни о чем.

– Ты хотел поговорить, мой мальчик? – Дмитрий Петрович поднял ко мне свои хмельные глаза.

– Скорее подискутировать немного. Вы выскажете свое мнение, я свое, а паузы разбавит вкусное пиво.

– В таком случае внимательно слушаю, – старик наклонил голову и попытался установить зрительный контакт, меня передернуло, и я отвел глаза, он кивнул мне, поняв, что я из тех, кто предпочитает не смотреть собеседнику в глаза.

– Стыдно признаться, но лишь от одной праздности я перечитал почти всех классиков немецкой философии, в процессе крайне увлекся и пытался найти ответы на важные для меня вопросы, но еще больше утонул в противоречиях. Кончилось все тем, что я осознал, что философы никаких ответов не дают, они лишь помогают подобрать нужные вопросы, на которые ты можешь попытаться ответить сам. Закончив с чтением, я сформулировал для себя нужный вопрос: «Есть ли свобода, а если нет, то имеет ли жизнь человека без нее какой-либо вес и смысл, или все мы тряпичные куклы с одинаковой программой?». И мне не с кем поразмышлять над этим, все мои товарищи к философии относятся надменно, прямо как я до недавней поры.

– Мне кажется, что ты для себя уже все решил, мой мальчик. Ты ищешь не чужого мнения, ты ищешь подтверждение своему. Для меня свобода – пустое слово, всю жизнь я отдал работе. Иногда у меня был лутум, иногда я голодал неделями. Хотел завести детей, но не смог себе этого позволить по ряду причин. Даже свой дом у меня появился только в пятьдесят лет. Я всю жизнь был, как ты это метко подметил, тряпичной куклой. Но это только одно частное мнение, мой мальчик. Спроси тех, кто были счастливы/несчастны, тех, кто были богаты/бедны, тех, у кого были огромная власть/бессилие, тех, кто слепо подчинялись/слушали только себя, и, если сможешь, тех немногих, что нашли золотую середину. Тогда у тебя будет более полное представление о слове свобода. Невозможно философствовать и рассуждать только из одной колокольни, тогда как таковых миллионы. Именно по этой причине я перестал воспринимать философов и философию в целом, настоящая гениальность в общности, а не в частных лицах.

– Я думаю…

– Постой немного, – перебил меня Дмитрий Петрович, – пожалуйста, мой мальчик, принеси нам еще пива. Прости, что не дал сказать, но я уже совсем не в той кондиции, чтобы передвигать свои тряпичные ноги. А если бы я перебил тебя позже, то ты точно бы обиделся.

– Да ничего, сейчас схожу.

– Спасибо, ты настоящий товарищ, – старик улыбнулся и опустил голову, о чем-то задумавшись, а я пошел выполнять его поручение.

Огоньки сигарет объединили всех сидящих, превратив их в некую абстрактную полосу для посадки метафизического самолета. Ну и чушь мне пришла в голову, но разве не в таких забавных вещах ценность жизни?

Я услышал шаркающие шаги. Скорее всего, это мама Дохлого. Угадал? Само собой, ее походку сложно с чем-то спутать. Мама Дохлого вошла очень вальяжно, на ней был халат в цветочек, на ногах резиновые тапки и шерстяные носки, седые волосы собраны в косу. Тремя словами – типичный старушечий вид.

– Здравствуйте, Анастасия Михайловна! – в очередной раз по бару разлетелось нестройное гудение наших голосов. В этот раз поздоровался даже Дмитрий Петрович.

– И вам не хворать, – мама Дохлого прикурила одну сигарету от другой и направила себя за столик Крис. Дикого и НП она считает плохой компанией для своего сына, но Дохлый сумел отстоять себя, и теперь его мама не лезет к нему при людях.

Я подошел к Марселю, он сидел за стойкой, уткнувшись в книгу. Взгляд ушел вовнутрь, оставив снаружи маску легкой задумчивости. Даже под длинной бородой было видно, как его третий подбородок обнимает второй, а второй – первый.

– Я жду историю, – Марсель поднял свои серьезные глаза-обманки.

– В договоре не указаны время и место действия, поэтому я оставляю за собой право выбрать их самостоятельно.

– Какой же ты жук, Мори. Зажал историю, а свою жадность спрятал за формулировкой. Это так в духе большой политики, что даже смешно.

– Одна формулировка вместо тысячи оправданий, один закон навеки похоронит сотню тысяч ошибок. В таком мире живем, у кого доступ к информационным ресурсам и книжечке с законами, тот и прав.

– Не начинай давить на больное. Эти формулировки и законы – бич всего человечества. Нам нужна принципиально новая система, которая тоже будет завязана на социальном поощрении/порицании, но при этом сможет давать некую свободу и обучать, постепенно растворяясь и взваливая весь вес принятия решений на человека. Тогда мы станем как ангелы, будем творить добро во имя добра, а не от боязни наказания – это высшее проявление человечности.

– Займись политикой, опиши эту систему на бумаге.

– Пробовал, честные люди там не нужны. А, вообще, бери свое пиво и иди отсюда. Не хочу об этом говорить.

– Как скажешь, странный ты.

– Нормальный я. Я выбрал жизненную философию, которая не допускает компромиссов с совестью, именно поэтому я сижу тут с вами придурками, а не жру лед с сисек девиц в большом кабинете одной из башен Тенебриса.

– Мне кажется, этот факт тебя больше удручает, чем радует.

Марсель демонстративно повернулся ко мне спиной и продолжил читать. Я взял четыре бутылки светлого и пошел к нашему с Дмитрием Петровичем столику. Обещал же себе не напиваться и вот, как всегда: к вечеру снова иду пошатываясь. Жизнь, мать ее.

– Продолжим наш увлекательный диалог, – начал я, откупоривая бутылки, – если вы утверждаете, что я сам не могу прийти к полному пониманию свободы и должен опросить кого-то еще, чтобы осознать ее, то не доказывает ли сам этот факт, что свобода – фикция? Если бы она у меня была, я не нуждался бы во мнении кого-либо еще, и мог сам понять, присутствует ли она в моей жизни или отсутствует.

– Хороший ход, мой мальчик. Кажется, мне нечего тебе возразить. Я не рискую ничего утверждать о человечестве, не выслушав мнения самого человечества о себе. Но, есть вероятность, мой мальчик, что я всего-навсего стар и труслив для этого. Ты молод и силен. Поэтому наш диалог практически бессмыслен. Я не очень силен в метафорах, но позволь мне попробовать: это как, если бы молодой гепард склонился над пойманной им старой ланью и попытался узнать ее мнение о пищевой цепи. Может она ему и ответила бы, но насколько ценен такой ответ? Я говорил, что мнение каждого человека важно, это так, но есть те, чье мнение всегда будет превалирующим. Это и несправедливость, и природный баланс в одном явлении. Я вот, например, считаю любые изменения в мире делом молодых, их мнение в этом вопросе превалирующее для меня. Дело старых и мудрых – наблюдать за тем, чтобы молодые и горячие не переборщили в своих стремлениях сделать мир лучше, то есть они выступают в роли арбитров, и я с удовольствием уступлю таким людям в споре, потому что их мнение тоже превалирующее. Дело таких, как я (просто старых), – жить и не отсвечивать. И я полностью отдаюсь этому процессу, уступая пальму первенства превалирующим мнениям. Хотя не стоит меня жалеть, мое мнение тоже является превалирующим в спорах с подчиненными, уличной ребятней. Я и сам люблю показать себя.

Дмитрий Петрович закурил и посмотрел на меня, я кивнул, он понимающе улыбнулся и протянул мне сигарету, я поджег ее и затянулся: крепкие до ужаса, на долю мгновения в глазах потемнело и по телу пробежали мурашки.

– Спасибо вам за сигарету, а вот за историю с превалирующими мнениями ловите перчатку. По мне, так любой человек имеет право творить историю, независимо от возраста, пола, вероисповедания и т. д. Есть бесконечное число вариаций мира, каждая из которых одинаково правильна для одних и одинаково неприемлема для других. И… не думайте, что я переобулся и отказываюсь от провозглашения всего сущего несвободным. Обычно я добавляю к словосочетанию «бесконечное число вариаций мира» слово «предопределенных».

Старик, явно обидевшийся на мой выпад с перчаткой, нервно почесал бороду и заговорил с некоторым раздражением:

– В своей голове я всегда буду прав, как и ты в своей. Большей части людей нужны иллюзии и ложь: нужен свой мир. Нельзя забирать его у них. Если я хочу пребывать в иллюзиях насчет мироустройства, то это мой осмысленный выбор. Есть и такие, как ты. Вам нужна только правда, какой бы грубой и безрадостной она ни была. Но вы, я бы сказал, нечто другое. У таких людей от природы огромная стрессоустойчивость, то, что заставит меня плакать, человека вроде тебя совсем не расстроит.

– Допустим, но…