Каэрон уже почти автоматом следовал за шагами Саррена, вписывая стопу в те же выступы, но в какой-то момент тот резко остановился и чуть отступил назад, заставляя и его замереть. Он смотрел не вперёд, не вниз, а под ноги, на плоскую плиту чуть ниже седловины.

— Видишь? — тихо спросил он.

Сначала Каэрон не увидел ничего, кроме привычных разломов. Тонкие, переплетённые линии на камне казались просто очередной сетью трещин, которыми были покрыты почти все плиты в этих горах. Но стоило присесть, опёршись ладонью о холодную поверхность, как рисунок сложился во что-то иное.

Следы. Тяжёлые, чёткие, с правильным, повторяющимся узором. Не босая нога, не разбитый до дыр крестьянский сапог, а отпечаток широкого ботинка с загнутым носом и плотной подошвой. По краю отпечатка шли выступы — как зубцы, призванные цепляться за камень. Внутри — сложный рисунок из углублений и линий, вырезанный не случайной изношенностью, а продуманно. Таких подошв Каэрон никогда не видел в Лейнхолде.

Чуть в стороне, ближе к самому обрыву, камень был иссечён ещё одним знаком: параллельные зазубренные борозды, явно оставленные не когтями твари и не падением камня. Это работал металл — тяжёлый, уверенный, режущий прямо в скалу. Места, где борозды начинались и обрывались, говорили о том, что инструмент работал ритмично, с силой, но без суеты.

— Это не трещины, — выдохнул Каэрон. — Это… следы.

— Гномьи, — подтвердил Саррен. — Смотри на рисунок подошвы. Они никогда не ходят по горам в мягких сапогах, как люди. Им нужны зубцы, чтобы держаться за камень, и жесткая подошва, чтобы не чувствовать каждый острый осколок.

Он кончиком пальца обвёл один отпечаток.

— Вес распределён ровно. Не бег. Марш. Значит, группа шла не в панике, а по делу. А это, — он указал на борозды у края, — их инструменты. Укрепляли кромку, чтобы тропа не осыпалась под ногами караванов.

Каэрон провёл рукой по одной из борозд. Камень там был гладким, словно его не просто резали, а ещё и шлифовали. Он представил, как по этому перевалу идут невысокие, широкоплечие силуэты, в тяжёлых плащах, с молотами и кирками за спиной. Те самые гномы из Кладов, про которых он слышал в трактире: о том, как они копают тоннели прямо через горы, как укрепляют своды так, что даже землетрясение их не берёт.

— Значит, они… где-то рядом? — спросил он, неожиданно для себя чувствуя, как сердце бьётся быстрее не от страха, а от чего-то похожего на надежду. — Не все ушли под землю? Не все… умерли?

— Кто-то проходил здесь не так давно, — сказал Саррен. — Следы ещё читаются. Не неделя, не месяц — меньше. Гномы не бросают тропы просто так. Если они укрепляли этот перевал, значит, или ведут по нему людей, или сами ищут обходы от разломов.

Мысль о том, что где-то, может быть всего в паре переходов, идут живые, которые умеют сражаться здесь лучше него, ударила почти физически. В этих горах он чувствовал себя чужаком, в лучшем случае учеником. А гномы… Клады были их домом, их крепостью, их телом. Если кто и мог чувствовать камень лучше, чем Саррен, то только они.

В груди шевельнулась лёгкая, осторожная надежда. Не на спасение — он был не настолько глуп, — а на то, что они не единственные, кто идёт навстречу разорванному миру, вместо того чтобы в нём прятаться. Может быть, где-то впереди найдутся те, кто знает, как бить по Невии изнутри скал. Или хотя бы те, кто не побежит при первом взгляде на тварь.

Но вместе с этим всплыли слова Саррена, сказанные ещё в Дарренфорде: не всякий живой теперь — союзник. Страх меняет людей. Страх ломает кланы, города, семьи. То, что гномы укрепляют тропы, ещё не значит, что они захотят видеть рядом с собой человека, несущего в себе свет Невии.

— Не радуйся раньше времени, — словно прочитав его мысли, произнёс Саррен. — Гномы не любят чужаков даже в мирное время. Сейчас у них ещё больше причин спрашивать, кого впускать на свои пути. Но одно точно: где есть их следы, там есть структуры, которые могут пережить разлом дольше, чем людские стены.

— И ты всё равно хочешь туда? — спросил Каэрон.

— Я хочу туда, где камень держится лучше всего, — ответил Саррен. — И туда, где ещё остались те, кто знает, как разговаривать с горами. Невия может ломать плоти и города. Но старые кланы, привыкшие жить под давлением, иногда выдерживают там, где другие уже обращаются в пепел.

Каэрон ещё раз посмотрел на отпечатки. В каждом — уверенность. Вес ставили так, будто не сомневались, что камень выдержит. Люди из Лейнхолда, бегущие по дороге, никогда не оставляли таких следов — в них всегда было чуть больше хаоса. Здесь же чувствовалась дисциплина, привычка к опасности, не истерика, а работа.

Он выпрямился, чувствуя, как в шаги прокрадывается что-то новое. Не сила — её у него было мало. Не бесстрашие — его и вовсе не было. А ощущение, что они движутся не в пустоту. Впереди был не только разрыв мира, но и те, кто, возможно, уже давно смотрит на этот разрыв из-под камня, стесав свои подошвы до такого же рисунка.

Тропа дальше шла по краю склона, укреплённая там, где ещё вчера он бы не заметил ничего, кроме гладкой плиты. Теперь же каждый след молота, каждый аккуратно подрубленный выступ говорил: здесь прошла рука, которая знала, что делает. И от этого шаги Каэрона стали чуть увереннее — не потому, что стало меньше опасности, а потому, что он перестал чувствовать себя единственным живым на этой стороне гор.

Снег пришёл так же, как разломы, — без предупреждения. Ещё минуту назад над ними тянулось рваное, но просто серое небо, ветер был холодным, но терпимым, а каменные склоны просматривались далеко вперёд. Потом сверху будто щёлкнули пальцами: воздух стал тяжелее, резче, и первые белые точки ударили по лицу, по рукам, по камню. Не мягкие хлопья, а жёсткая, колючая крупа, которая тут же налипала на мокрые поверхности и превращала тропу в скользкую, неустойчивую ленту.

За какие-то считанные вздохи мир вокруг растворился в серо-белой каше. Склоны, которые ещё недавно были чёткими, резкими, теперь превратились в размытые пятна, контуры каменных зубьев стерлись, как рисунок, по которому провели рукавом. Видимость упала до нескольких десятков шагов: дальше всё съедала завеса, из которой выныривали только самые близкие выступы. Снег не падал красиво — он летел вбок, под углом, хлестал в лицо и глаза, забивался в воротник, свистел по камню, как россыпь мельчайших ножей.

Каэрон машинально прикрыл лицо рукавом, щурясь. Холод бил в кожу не как зимний мороз, а как сухой, злобный огонь. Под ногами камень стал изменчивым, крышка тропы покрылась тонким слоем ледяной крошки, и каждое движение грозило превратиться в падение.

— В нишу, — коротко бросил Саррен, перекрикивая свист ветра. — Там.

Он почти не смотрел вперёд глазами — больше боковым зрением и каким-то своим внутренним ощущением склона. В нескольких шагах от тропы, где камень резко уходил вверх, действительно скрывался узкий, тёмный проём: естественный карман в породе, выщербленный ветром и старой водой. Туда они и втиснулись, прижавшись к стене.

Снаружи снег бил по выступам, словно кто-то швырял горстью мелких камней. Белая крупа с глухим шорохом скатывалась по склону, забивая следы, стирая их с поверхности. За несколько минут тропа, по которой они шли весь день, превратилась в неясную полосу, местами вовсе исчезнувшую под тонким, но плотным слоем.

— По календарю ещё рано для такой погоды, — хрипло сказал Каэрон, выдыхая пар.

— Календарь живёт в городах, — отозвался Саррен. — А здесь свои порядки. Горы не спрашивают, когда тебе удобно мёрзнуть.

Он выглянул из-под выступа, оценил, как вода и крупа ложатся на камень, как быстро забиваются трещины, и странно, но в его голосе не было раздражения. Только сухая констатация:

— Для нас это даже плюс. Тварям Невии сложнее ориентироваться в такой среде, если у них нет прямой подпитки. Их конструкции любят чистые линии, ясные контуры. Здесь всё смазано. Свету труднее цепляться.

Каэрон раньше никогда не думал о погоде как о союзнике. В Лейнхолде снег был просто бедой, лишней работой: тяжёлые лопаты, обледенелые крыши, куры, которые дохнут в курятниках. Сейчас же белая завеса, хлещущая по камню, внезапно стала чем-то вроде щита.

Он выглянул наружу. Там не было ни одного чёткого силуэта. Небо и склон слились в одну грязно-серую массу, порванную белыми полосами. Тропы не видно. Их самих — тоже. Где-то за этим снегом могли висеть невийские линзы, рассматривать склоны, выискивая отклонения, отслеживая остаточный свет в его ране. Но сейчас, под этим навесом, в клокочущей снежной каше, он впервые за долгое время не чувствовал себя полностью голым под чужим взглядом.

— Тебе кажется, что кто-то смотрит, даже когда пустое небо, да? — вполголоса спросил Саррен, не отворачиваясь.

Каэрон коротко кивнул. С того дня, как он узнал о наблюдающих структурах Невии, любое открытое пространство казалось ему сценой. В Дарренфорде, на дороге, даже у оврага с камнем — всегда где-то в затылке сидело ощущение чужого глаза, который всё видит, всё считает.

— Хорошо, — сказал Саррен. — Значит, будешь ценить такие моменты. Когда небо хотя бы делает вид, что оно — просто небо.

Снежная крупа била по уступу, закрывая их от мира словно грязное, но плотное полотно. Внутри ниши было тесно, холодно, влажно, но это чувство отрезанности от наблюдающих глаз было почти физическим. Каэрон поймал себя на том, что дышит чуть свободнее. Не потому, что стало теплее, а потому, что любая линза, натянутая над этими склонами, сейчас видела, в лучшем случае, белый шум.

Он прижал спину к шершавой стене, чувствуя, как холод от камня пролезает сквозь одежду, и подумал, что раньше ненавидел бы такую погоду. Сейчас он был благодарен ей. В этой белой грязи они становились ближе к тому, чем были горы сами по себе: без чужого света, без сетей, без расчётов. Просто массы камня и льда, которым нет дела до того, кто под ними прячется.

Когда снег начал стихать, это было похоже на то, как затихает ярость. Колючий шум снаружи стал тише, удары по выступу редели, и через какое-то время сквозь завесу начали проступать очертания склона. Но то, что оставили эти короткие часы, было уже видно: тропу размыли, камень стал скользким, тонкие кромки уступов покрылись коркой, под которой таилась вода. Идти дальше значило рисковать каждым шагом.

— Дальше будет хуже, — спокойно отметил Саррен, вылезая из укрытия и проверяя, как держит тропа. — Но и для них будет хуже. Их свет любит чистую геометрию. Горы в такой день — плохая доска для расчёта.

Каэрон выбрался следом. Под ногами всё действительно стало опаснее: каждый камень требовал внимания, подошва легко съезжала по ледяной крупе, и ошибка грозила не синяком, а падением в пустоту. Но внутри всё равно оставалось тёплое, странно упрямое чувство благодарности.

За то, что хотя бы на одну короткую бурю мир дал им возможность не чувствовать на себе чужой взгляд. Пусть даже ценой того, что дорога стала ещё ближе к краю.

Под вечер, когда свет начал расползаться по ущелью тонкими, слабеющими полосами, склон напротив на миг показался Каэрону таким же, как десятки предыдущих: серый, потрёпанный ветром, в трещинах и шрамах. Он шёл, глядя под ноги, пытаясь не сорваться с очередного выступа, и только резкий оклик Саррена заставил его поднять голову.

— Смотри туда. «Не на камень», —коротко сказал тот. — На линии.

Сначала глаза увидели только хаос: переплетение трещин, неровные тени, грязные полосы снега, застрявшего в швах. Но спустя несколько вдохов поверхность словно раздвинула маску. На фоне рваной породы проступили две идеально прямые вертикали, чуть расходящиеся книзу. Между ними — горизонтальный уступ, ровный, как отрезанный ножом. Природа так не режет.

Чуть выше — ещё одна линия, почти скрытая тенью: поперечная, толстая, с едва заметными выступами по краям. Если смотреть невнимательно, всё это сливалось с камнем. Но стоило отметить хотя бы один правильный угол — и вся картина складывалась. Перед ними не просто склон. В его теле был врезан прямоугольник, почти по-человечески ровный.

— Вход, — тихо сказал Саррен. — Гномья заслонка.

Они подобрались ближе, осторожно, ступая по крошке, которую свежий снег ещё не успел полностью связать. Теперь уже и Каэрону не надо было ничего объяснять. В скале, на высоте трёх, может, четырёх человеческих ростов, торчала массивная заслонка из тёмного металла, вросшая в породу. Её верхняя часть была прикрыта нависающим козырьком скалы, по краям подходили естественные выступы, замаскированные под обломки. Но сам металл выдавали и цвет, и фактура: он не тускнел как обычное железо, не ржавел рыжими потёками, а казался сжатым до предела, плотным, как кусок ночи.

Поверхность заслонки была покрыта неглубокими насечками — узором, похожим на язык трещин, но слишком регулярным. В центре угадывался круг, разделённый на сектора, каждый сектор — с собственным знаком. Замок? Печать? Каэрон не знал, но чувствовал, как от этого круга исходит слабое, но устойчивое давление, сродни тому, что он чувствовал у разломов, только без чужого света — грубая, тяжёлая воля камня.

Перед дверью земля отличалась от остального склона. На камне — следы: те самые тяжёлые гномьи отпечатки, что они уже видели на перевале, только свежие. Некоторые ещё не успело полностью залепить снежной крупой. Мелкие обломки породы валялись кучками, словно недавно отсечённые от края тропы или потолка. Рядом, под нависающим уступом, чернело пятно от костра, давно погасшего, но не до конца, смытого дождём: обугленные угли, обломки кости, обрывок обгоревшей ткани.

— Здесь были, — хрипло сказал Каэрон. — Недавно.

Саррен присел, взял между пальцами кусочек угля, потер его, понюхал.

— День. Может, два, — оценил он. — Не дольше. Дым ещё не до конца ушёл из пор.

Он поднял взгляд на заслонку.

— Если повезёт, внутри ещё есть те, кто слушает, прежде чем стрелять.

Каэрон сглотнул. Слово «крепость» припозднилось, но всё равно родилось само собой. Не просто дверь. Не просто сухой камень. А место, которое построили специально, чтобы держать удар. Не как деревенские дома на сваях и не как ворота Дарренфорда, собранные в спешке из телег и досок. Это была стена, выросшая из самой горы, и он почти физически чувствовал, как она держит против себя мир.

Мысль о том, что за этой заслонкой могут быть живые, которые знают, как выживать в этих условиях не по слухам, а по поколениям, странно потяжелела и в то же время облегчила грудь. Там могли быть гномы, которые умеют бить по камню, не руша его; которые знают, как поведёт себя порода под светом Невии; которые не побегут при первом виде твари.

Но следом пришла другая мысль, похолоднее. Живой — не значит союзник. Страх меняет людей, кланы, народы. Тот, кто сидит за этой дверью, может увидеть в них не возможных спутников, а угрозу. Особенно если почувствует в Каэроне остаточный свет Невии.

— Они… впустят нас? — спросил он, сам понимая, насколько глупо звучит это слово в мире, где Невия рвёт материк.

— Если сочтут, что от нас больше пользы, чем риска, — спокойно ответил Саррен. — Гномы не благотворители. Но у них есть одна черта, которую я уважаю: если уж признают, что ты им нужен, держат слово крепче камня.

Каэрон ещё раз оглядел склон. Вечерний свет уже почти ушёл, тени сливались с камнем. В этом полумраке крепость казалась не просто воротами, а чёрным, молчаливым глазом, вставленным в гору. Со всех сторон давила высота, холод, память о тварях в расщелинах. А здесь — гладкий металл, выдолбленная площадка, следы костра. Обещание, что удар, когда придёт, встретит не деревянные стены, а то, что сделано, чтобы ломать в ответ.

Он ещё не знал имени того, кто выйдет им навстречу. Не знал, что из этой двери появится широкоплечий силуэт в рубленом доспехе, с молотом, от которого камень отзывался, как от удара сердца. Не знал, что гном по имени Драрк станет их проводником в этих горах и научит, как уважать камень не словами, а каждым шагом.

Пока для него это была только крепость в скале — первая настоящая твердыня, которую он видел с начала войны. И от одной мысли, что за этой заслонкой есть место, где стены держат не потому, что надеются на чудо, а потому что так в них заложено, шаги вдруг стали увереннее. Даже если за этой дверью их ждёт новый риск, он был готов сделать ещё пару шагов вверх, только бы война ненадолго перестала быть голой, разорванной дорогой.