Глава 5. Дарренфорд, который пытается выжить

У ворот Дарренфорда пахло потом, железом и усталым страхом. Баррикада вплотную подступала к распахнутым створкам: перекошенные телеги, доски с торчащими гвоздями, мешки с песком, на которых сидели те, кто ещё мог держаться на ногах с оружием в руках. Стражник, который шагнул им наперерез, выглядел так, словно не спал уже несколько ночей: красные глаза, синяки под ними, щетина, вросшая в кожу. Он смотрел не на лица, а на раны и руки.

Взгляд прошёл мимо лица Каэрона, зацепился за пропитанную кровью повязку на боку, задержался на том, как тот опирается на плечо Саррена. Рука с копьём чуть качнулась, и стражник выдохнул сквозь зубы.

— Лекаря к воротам! — хрипло рявкнул он куда-то за спину, даже не спрашивая, кто они.

Только потом взгляд упёрся в Саррена. Тёмная, непривычная для этих мест одежда, плотная, как хороший доспех, линии бледного света под кожей на предплечьях, строгие ремни, ни одной лишней тряпки. Стражник чуть сузил глаза, пальцы крепче сжали древко.

— Ты кто такой вообще? — спросил он, не переходя на вежливость. — Не похож ты ни на асторнского, ни на кладского. И на беженца тоже.

— Тот, кто вытащил его из-под разлома живым, — коротко ответил Саррен. — Этого сейчас достаточно.

Стражник хотел что-то добавить, но к воротам уже подходил маг. Мужчина лет сорока, в заляпанном плаще, с тусклым знаком Евхарии, вышитым на рукаве. Лицо жёсткое, губы в тонкую линию, глаза мутноватые от усталости, как у стражника, только глубже. Он остановился на шаг от них, вскинул ладонь, на которой вспыхнул тусклый, вязкий свет.

— Остаточный свет? — спросил он, скорее у пространства, чем у них, и провёл ладонью в воздухе, как по невидимой плёнке.

Воздух вокруг дрогнул. Сначала ничего не было видно, только холодное покалывание по коже, но затем повязка Каэрона отозвалась. По её краю пробежал слабый, чужой отблеск — не жёлтый, не красный, а молочный, бледный, как боль в кости перед непогодой. Свет Евхарии на руке мага дрогнул в ответ, потускнел, словно натыкаясь на чужой, вязкий слой.

Маг поморщился, будто его самого ударило по нервам. Взгляд острый, цепкий, перескочил с повязки на лицо Каэрона, потом — на линии под кожей Саррена.

— Свет Невии, — с отвращением сказал он. — Небольшой, но сидит глубоко. Вы его через что протащили? Под прямым разломом были?

— Да, — ответил за Каэрона Саррен. — Часть я уже вытянул. Остаток стабилен, если не лезть в него грубо.

— Стабилен, — маг фыркнул. — Это пока он маленький. Потом пойдёт по венам, и мы получим ходячий маяк для всего, что сюда полезет из разлома.

Он уже начал тянуть пальцы к повязке, свет на его ладони сгущался, приобретая режущий оттенок. Каэрон собрался, готовясь к новой волне боли, но рука Саррена опустилась на запястье мага, прерывая движение. Не резко, просто уверенно.

— Если ты сейчас полезешь туда своей Евхарией, — тихо сказал он, — ты разбудишь то, что я приглушил. Нужен фильтр, не прямой удар. Инструменты, время и тишина. Тогда я вытяну столько, сколько возможно, и он не вспыхнет у вас посреди рынка.

Стражник дёрнул плечом.

— Эй, полегче, пришлый, — проворчал он. — Здесь маги свои есть. Не тебе решать, кто чем лезть будет.

Маг не отдёрнул руку, но и не вырывался. В его взгляде мелькнула смесь злости и интереса.

— Ты кто такой, чтобы учить меня, как с Невией работать? — холодно спросил он. — Мы уже видели этих… заражённых. Одного не дотянули, пока экспериментировали. Второй раз я так не хочу.

— Я тот, кто видел разлом изнутри, — ответил Саррен. — И тот, кто уже хоть раз вытягивал их свет из живого носителя. Я не прошу тебе верить. Я прошу дать мне угол, воду и железо. Если всё пойдёт плохо, ты всегда успеешь меня убить.

Стражник перевёл взгляд с одного на другого, качнулся, как тяжёлый маятник. Половину слов он явно не понимал, но понимал другое: у ворот стоит раненый с чужим светом в теле. Если оставить его здесь и он вспыхнет — всё, что они навалили в баррикаду, превратится в костёр.

— Лекарь у нас один, магов мало, — пробурчал он. — Если этот… облучится у ворот, на стенах дырка останется. Не нравится мне всё это, но ещё больше мне не нравится, когда всё непонятное оставляют снаружи.

Он сплюнул в сторону, будто выкидывая изо рта остаток сомнений, и коротко махнул рукой внутрь.

— Ладно. Идёте в нижний ярус рынка, в старый хранилище соли. Там теперь раненых складывают. Маг, ты за ними посмотришь. Если его свет начнёт вести себя плохо — орать так, чтобы стены услышали.

Маг нахмурился, но кивнул. Рука Саррена медленно отпустила его запястье.

— Только учти, пришлый, — добавил стражник, глядя уже прямо в глаза Саррену. — Внутри города, если что пойдёт не так, сначала я буду стрелять в тебя, а не в него. Ты уж постарайся, чтобы мне не пришлось проверять, насколько ты нужен.

— Устраивает, — коротко ответил Саррен.

Он подхватил Каэрона под руку, помогая переступить через первый слой баррикады. За спиной щёлкнули цепи, где-то наверху хрипло выкрикнули очередной приказ смене. Дарренфорд принимал их не как гостей и не как спасённых. Как ещё один риск, который приходится впускать, потому что мир снаружи стал ещё хуже.

Внутри Дарренфорд напоминал раненый организм, который пока ещё дышит, но не знает, сколько ударов сердца ему осталось. Улицы были забиты людьми так плотно, что камня под ногами почти не видно: беженцы сидели прямо в колеях, прислонялись к стенам, жались к подворотням, превращая каждый переулок в кишку, забитую плотью. Кто-то стоял, держа на руках узлы с остатками жизни, кто-то просто смотрел перед собой пустыми глазами, не вспоминая, как сюда дошёл.

В подворотнях лежали раненые. Одни — на грубо сбитых щитах, подложенных под спину, другие — прямо на голом камне, на плащах, на ворохах тряпья. Над ними суетились лекари и маги: чьи-то руки держали бинты, чьи-то — свет, которым пытались залатать плоть. От их пальцев исходило тусклое свечение Евхарии, но оно не наполняло улицы теплом — только ещё сильнее подчёркивало серость лиц и глубину чёрных теней под глазами.

На каждом перекрёстке были натянуты верёвки, от стены к стене. К ним привязывали тряпки разного цвета, клочья плащей, лоскуты мешковины — временные указатели, чтобы люди не терялись в переполненном городе. Жёлтые тряпки вели к колодцам, синие — к временным лазаретам, красные обозначали проходы к стенам, куда обычным беженцам лучше было не соваться. Вверх почти никто не смотрел; все смотрели на эти жалкие флаги, как на последние нити порядка.

Запах стоял такой, что хотелось зажать нос, но дыхание и так давалось тяжело. Кровь — свежая и уже подсохшая, дым — ещё тянущийся от недавних костров и пожаров, кислый пот, дешёвый алкоголь, которым кто-то пытался заглушить страх, и поверх этого — резкая вонь лекарственных трав и спирта. Всё это смешивалось в один тяжёлый, липкий коктейль, от которого кружилась голова и хотелось выскочить обратно на пустую, мёртвую дорогу.

Каэрон, продираясь сквозь толпу, чувствовал, как его мутит не только от боли. Люди прижимались плечами, кто-то задевал его повязку, кто-то ругался, кто-то шептал молитвы, перечисляя в одном потоке старые имена богов и новые слова о разломах. Несколько раз он ловил на себе взгляды — быстрые, оценивающие, в которых читалось одно: «Живой. Ранен. Значит, занял место, которое мог занять кто-то другой».

Саррен шёл уверенно, как будто и сюда ему уже приходилось проталкиваться сквозь такую же давящую массу. Он почти не пользовался руками — лишь слегка смещался корпусом, выбирая такие углы, где толпа сама расслаивалась под его шаги. Там, где проход казался забитым, он находил щели между телами, словно двигался по линии, которую видел только он один. Каэрон просто цеплялся за его плечо и шёл следом, стараясь не думать, что будет, если их разделит очередной толчок.

— Туда, — коротко бросил Саррен, кивнув на связку синих тряпок.

Их привели к бывшему складу — широкое каменное здание с распахнутыми настежь дверями. Когда-то здесь, судя по запаху, держали зерно или соль; теперь пол был застелен рядами худых матрасов, плащами, просто брошенными на камень одеялами. Это был один из временных лазаретов, и воздух внутри был тяжелее, чем на улице: стоны, шепоты, тихий плач, редкие крики, когда лекарь ковырялся в застрявшем осколке или прижигал рану.

Маг с Евхарией, который встретил их у ворот, провёл их внутрь, даже не оглядываясь. Внутри кто-то пытался хотя бы формально навести порядок: у входа сидел мальчишка-подросток, перепачканный в крови не меньше взрослых, расписывал углём на доске, кого куда положить. Он окинул их быстрым взглядом, увидел повязку, заметил чужака с пустым, но цепким лицом — и махнул в дальний угол.

— Туда. Если заживо не рассыпится — потом дойдём, — пробормотал он, уже отвлекаясь на очередных.

В углу, куда их отправили, нашлось место — крошечное, между стеной и низким, скособоченным стеллажом, на котором раньше, возможно, стояли мешки с солью. Сейчас тут можно было хотя бы сесть, прижаться спиной к холодному камню и вытянуть ноги не на чью-то грудь, а на пол. Для Каэрона это выглядело как остров, вырванный у общего моря боли.

Он опустился, чувствуя, как тело наконец позволило себе хоть немного расслабиться. Бок жёг, голова кружилась, но колыхание людской массы больше не давило на виски, а звук шагов не бил по ране. Рядом через тонкую стену слышался глухой гул города — голос раненого организма, который пытался удержать кровь внутри.

Саррен сел рядом, но не прислонился к стене до конца; поза оставалась чуть напряжённой, как у человека, который в любой момент готов снова встать. Взгляд его скользил по залу, по лицам, по ранам, по полосам света Евхарии, переливающимся в руках магов. Он смотрел не как тот, кто нашёл прибежище, а как тот, кто оценивает, сколько ударов выдержит этот временный щит.

Каэрон закрыл глаза на секунду, вдыхая тяжёлый воздух лазарета. Остров… да, это было похоже на остров. Но вода войны уже подмывала его края: стоило прислушаться — и можно было услышать, как где-то на границе города глухо звенит подготовленный к удару разлом.

Маг Евхарии добрался до них не сразу. Седой, с кругами под глазами цвета мокрого камня, он двигался от лежанки к лежанке, как человек, у которого давно кончились силы выбирать, кого лечить первым. Когда наконец дошёл до их угла, на плаще у него уже засохли пятна крови нескольких оттенков, а рукав со знаком Евхарии был прожжён в двух местах.

— Этот, с разлома, — бросил мальчишка у входа, кивая на Каэрона. — Там свет чужой сидит.

Маг только дёрнул щекой, но взгляд его сразу стал резче. Он опустился на корточки рядом, вдохнул тяжёлый воздух лазарета и, не тратя слов, потянулся к повязке.

— Потерпишь, — хрипло сказал он. — Если завоешь — сделаю вид, что не слышу.

Пальцы у него были сухие, мозолистые, пахли травой и спиртом. Он осторожно отогнул край ткани, и Каэрон почувствовал, как холод воздуха ударил по обожжённой коже. Рана пульсировала, как живой рот, но главное — свет. Тот самый, бледный, чужой, всё ещё сидел по краю разрыва тонкой линией. Не так ярко, как в первый день, но достаточно, чтобы воздух над раной чуть дрогнул.

Маг втянул воздух сквозь зубы, коротко выругался себе под нос.

— Чтоб их свет вывернулся им в глотке… — пробормотал он. — Я видел ожоги, видел прорывы. Но чтобы оно так влезло в ткань и не сожгло до костей… Нет, такого я ещё не лечил.

Он поднял ладонь, на которой зажегся тусклый, густой свет Евхарии. Попробовал поднести ближе — и в тот же миг бледное сияние по краям раны отозвалось, как зверь на вызов. Кожа под пальцами дрогнула, и через ткань ударила новая волна жжения. Каэрон стиснул зубы, но стон всё равно вырвался.

Рука Саррена легла на запястье мага чуть раньше, чем тот успел углубить поток.

— Стоп, — коротко сказал он. — Так ты его разбудишь.

Маг вскинул голову, глаза вспыхнули раздражением, но он не дёрнулся, только хрипло спросил:

— Ты, значит, у нас главный по чужому свету? Уже видел такое?

Саррен вытянул из сумки свой металлический обруч, тот самый, что уже однажды гасил огонь Невии в плоти.

— Это след Невии, — сказал он спокойно. — Их свет вцепился в его структуру. Прямой Евхарией туда лезть нельзя, только через резонанс. Обруч берёт на себя часть колебаний и вытягивает наружу то, что ещё не проросло слишком глубоко.

Маг наклонился ближе, рассматривая обруч. На его лице впервые за всё время проступило не только раздражение и усталость, но и интерес — едкий, цепкий.

— Железо, — пробормотал он. — И… не только. Узор… ты подстраиваешь его под ритм раны?

— Под ритм того света, — уточнил Саррен. — Рана — только дверь.

Они обменялись короткими взглядами, и что-то между ними щёлкнуло — не дружба, но признание: чужое знание — шанс выжить, а спорить сейчас некогда.

— Делай, — сказал маг. — Я буду держать поле. Если оно начнёт ломиться наружу — я его подрежу. Но ты ведёшь.

Саррен кивнул. Обруч лёг Каэрону на кожу чуть выше раны, холодный, тяжёлый. От прикосновения по боку побежали мурашки, в груди стало тесно. Саррен щёлкнул пальцем по одному из узоров на металле, и обруч дрогнул, впуская в себя тихую, почти неслышную вибрацию.

Внутри всё сжалось. Каэрон ощутил, как из глубины раны поднимается что-то тонкое, натянутое, словно туго скрученная проволока, впившаяся в мышцы. Боль изменилась: вместо оглушающего огня пришло ощущение, что из него медленно выкручивают чужой стержень, оборот за оборотом. Каждый оборот рвал что-то внутри, но вместе с этим уходило и чужое жжение.

Маг положил ладонь чуть в стороне от раны, не прикасаясь, поддерживая Евхарию на грани. Свет на его коже дрожал, как наполненный до краёв сосуд. В какой-то момент бледная линия по краю раны вспыхнула, пытаясь ухватиться за старую опору, но обруч затрясся сильнее, принимая удар на себя. На его внутренней стороне мелькнули крошечные искры, как будто туда стекали обрезанные куски чужого света.

Каэрон задыхался, пальцы впились в промокшую от пота подстилку. Ему казалось, что его бок стал пустым, как вы чистая кость, и вместе с проволокой вытаскивают что-то собственное. Но потом — резко, как щелчок, — напряжение ослабло. Огонь внутри отступил, сжался, превратился в тупой, понятный жар обычной раны.

Обруч погас. Саррен аккуратно оторвал его от кожи; металл был чуть тёплым, на его узорах тускло мерцали остаточные искорки, словно пойманные насекомые света. Маг выдохнул, опуская руку, и только теперь Каэрон заметил, как та дрожит.

— Свечение осталось, — сказал маг, снова заглядывая под повязку. — Но в разы меньше. Теперь это не пламя, а жар от углей. Неприятно, опасно при неправильном обращении, но не убьёт за ночь.

Он посмотрел на Саррена внимательнее, чем у ворот.

— Часть света ты ему всё равно оставил, — добавил он. — Знаешь?

— Знаю, — кивнул Саррен. — Вытащить всё — значит разорвать его изнутри. Пусть пока живёт так. Мне нужен он целый, не пустая оболочка.

Каэрон услышал это сквозь пульс в висках и вдруг понял, что боль стала иной. Она всё ещё была, но уже не жгла мозг белым шумом; стала тупой, тяжёлой, человеческой. Такой, к которой можно привыкнуть, с которой можно жить хотя бы до следующего рассвета.

— Не умрёшь до утра, — устало заключил маг. — А что с тобой будет дальше — это уже вопрос не ко мне, а к тем, кто начал эту войну.

Он поднялся, кряхтя, и пошёл к следующей лежанке, а Каэрон, слипаясь от усталости, впервые за всё время позволил себе поверить: сегодня, по крайней мере, он действительно останется жив.