Глава 2. Кофе в 6 ч 30 мин

Ночь провалилась в сон быстро и тяжело, как будто кто-то выключил свет не только в комнате, но и в её голове, где весь вечер ещё жужжали обрывки злости, стыда и странного, почти детского удивления.

Анна помнила, как сказала шёпотом про кофе, помнила ровный серый взгляд, помнила идеально гладкую ткань на столе, а потом усталость накрыла её так плотно, что ей уже было всё равно, есть ли в квартире кот, призрак или очередная ошибка в её жизни, потому что организм требовал перезагрузки без права на обсуждение. Она спала без снов, и именно это казалось подозрительным, потому что обычно, когда она засыпала в тревоге, ей снились счета, чужие лица и бесконечные лестничные клетки, по которым она гонится за обещаниями, а тут было пусто, будто кто-то аккуратно закрыл все вкладки.

В шесть тридцать утра её разбудил запах, который не имел права существовать в её квартире в это время, потому что по расписанию у неё должен был быть либо горький растворимый кофе на бегу, либо пустая кружка и злость на саму себя. Запах был идеальный, тёплый и ровный, как мягкая музыка в дорогой кофейне, где люди улыбаются и не торгуются за каждый рубль, и от него у Анны сначала приятно сжалось внутри, а потом резко стало страшно, потому что приятное всегда приходило к ней с подвохом.

Она села в постели, почувствовала, что волосы спутались, что подушка тёплая от щёк, что носок на одной ноге куда-то исчез, и от этих бытовых мелочей реальность казалась нормальной, пока запах не напоминал, что нормальности сегодня не будет. Анна прислушалась и уловила на кухне тихое шуршание и лёгкое постукивание, будто кто-то работал уверенно и без суеты, как человек, который привык готовить чужие утренние спасения.

Она прошла по коридору босиком, стараясь не наступить на скрипучую доску у стены, и заглянула на кухню так осторожно, словно там могла сидеть не кошка, а её психика с табличкой о капитуляции. Под шкафчиками горел свет, хотя она точно его не включала, на столе стояла её кружка с облезлым котом, и над ней поднимался пар.

Рыжий вислоухий кот стоял у столешницы на задних лапах, а передними ловко удерживал маленький вспениватель так, словно это была не игрушка из магазина, а рабочий инструмент, с которым он родился.

Молоко в кружке превращалось в гладкую плотную пену, турка уже была снята вовремя, запах кофе был чистым и сладковатым, и всё это выглядело так, будто у неё на кухне открылся сервис, который обслуживает людей лучше, чем люди обслуживают друг друга. Рядом, чуть в стороне, серый британец сидел, как вчера, спокойно и тяжело, будто фиксировал факт выполнения, а его взгляд был настолько деловым, что Анна ощутила раздражение раньше, чем страх.

— Так, стоп, вы сейчас оба прекращаете, потому что у меня нет привычки просыпаться от идеального кофе, и у меня нет бюджета на чудеса в будние дни.

Рыжий кот повернул голову и мурлыкнул низко и довольным тоном, словно услышал не угрозу, а заказ, а серый даже не шевельнулся, только медленно моргнул. Анна сделала шаг ближе, увидела на пенке аккуратный рисунок листика и почувствовала, как у неё внутри поднимается злость на сам факт того, что это красиво, потому что красивое обычно располагало к доверчивости.

Ей хотелось схватить кружку и выплеснуть всё в раковину, чтобы доказать себе, что она не поддаётся, но запах был такой, что рука предательски дрогнула, и Анна снова разозлилась, уже на себя. Она упёрлась ладонью в край стола, как будто стол был единственным стабильным объектом в квартире, и попыталась говорить жёстко, как с очередным жильцом, который притворяется милым.

— Вы кто вообще такие, и почему вы ведёте себя так, будто это ваша кухня, а я тут просто прохожу мимо.

Серый кот посмотрел на неё, не мигая, и Анна вдруг очень отчётливо вспомнила своё объявление, ту фразу про обмен на что угодно, кроме денег, которую она вчера написала с отчаянием, а теперь эта фраза словно вылезла из экрана и начала ходить по квартире на четырёх лапах.

Её пальцы потянулись к телефону, лежащему на подоконнике у растений, и она судорожно открыла приложение, будто могла нажать отмену и вернуть всё назад, но объявление висело опубликованным, и строка с её безумной формулировкой светилась как признание. Анна резко закрыла экран и решила, что единственный нормальный ход сейчас это выгнать котов, потому что, если она начнёт с ними договариваться, значит она признала их частью реальности, а признавать ей было страшно.

Она схватила серого британца двумя руками под грудь, удивившись, какой он тяжёлый и спокойный, как будто внутри у него лежал не кот, а пачка документов. Анна открыла входную дверь, поставила его на коврик и сказала ровно, заставляя голос не дрожать, как заставляют себя не плакать при свидетелях.

— Спасибо за вчерашнее, но всё, до свидания, у меня дома так не живут.

Серый кот не сделал шага на лестницу и даже не повернул голову к подъезду, он просто посмотрел на Анну так, будто она предложила ему нарушить закон физики, а потом Анна захлопнула дверь и сразу услышала за спиной мягкий звук, как если бы кто-то сел на кухонный стул.

Она обернулась и увидела серого кота на прежнем месте, будто дверь для него была не границей, а формальностью, и у Анны похолодели пальцы. Она попробовала повторить то же самое с рыжим, но рыжий вывернулся из рук, как скользкая солнечная тряпка, прыгнул на холодильник и посмотрел на неё сверху вниз с таким самодовольством, что Анне захотелось выругаться нецензурно, но она удержалась, потому что даже в панике ей хотелось оставаться человеком. Рыжий спрыгнул обратно и демонстративно подтолкнул кружку ближе к ней, будто говорил без слов, что спорить можно потом, а пить нужно сейчас.

В этот момент голос появился у неё в голове, ровный и сухой, как письмо из налоговой, и Анна вздрогнула так, что едва не уронила кружку. Голос не звучал в воздухе, он звучал внутри, и от этого было страшнее, потому что от звука можно закрыть уши, а от мысли не спрячешься.

«Анна Ветрова, факт соответствия с внешностью и образом подтверждён. Меня зовут Борис».

Анна медленно подняла взгляд на серого кота и почувствовала, как её желудок сжался, потому что тон совпал с его взглядом, и совпадение не оставляло места сомнениям.

— Ты сейчас разговариваешь у меня в голове, и мне нужно понять, это психиатрия или какая-то очень плохая шутка.

«Психиатрия не требуется. Мы привязаны к объявлению. Условия обмена приняты. Денежный расчёт исключён».

Анна коротко вдохнула, словно ей не хватило воздуха, и упрямо зацепилась за самое простое.

— Привязаны как, на каком основании, и почему вы вообще решили, что я хочу обмен, если я просто была в отчаянии.

«Публичная формулировка. Широкий диапазон. Мы выполняем бытовые задачи в счёт обмена».

Рыжий кот мурлыкнул, будто поддержал слово «выполняем», и Анна ощутила, как её раздражение вспыхнуло ярче, потому что в её жизни уже хватало тех, кто что-то выполнял, только обычно выполняли они её терпение. Она шагнула назад, упёрлась бедром в стол и смотрела то на котов, то на кружку, а кружка стояла и дымилась так спокойно, будто это нормальное утро любой девушки в Химках.

— И рыжий тоже привязан, да, и он тоже сейчас часть договора, которого не должно существовать.

«Идентификатор: Вадим. Функционал: кофе и поддержка режима. Поведение: импульсивное».

— Поддержка режима звучит так, будто вы меня наняли с вами жить, а я не согласна, я вообще-то сама умею жить, просто у меня иногда всё валится.

«Факт: Вы попросили что угодно. Мы это, что вам требовалась. Уточните правила и границы, чтобы исполнение было корректным».

Эта спокойная логика ударила по ней сильнее, чем любое человеческое хамство, потому что с хамством можно спорить, а с логикой приходится либо соглашаться, либо ломать её, а ломать Анна не умела.

Ей вдруг стало тесно на собственной кухне, слишком много пара, слишком много запаха, слишком много присутствия, и она сделала то, что делала всегда, когда мир выходил из-под контроля, то есть выбрала маленькое пространство, где можно закрыться и хотя бы на минуту решить, что ты в безопасности. Анна резко развернулась, почти бегом дошла до ванной, захлопнула дверь и повернула щеколду так, будто коты могли открыть её лапами, хотя вчера кот гладил хвостом, а значит, правила уже сломались.

В ванной было прохладно, пахло шампунем и зубной пастой, плитка под ногами отдавала холодом, и этот холод наконец-то показался ей нормальным, потому что холод не обещал чудес.

Анна прислонилась лбом к двери и закрыла глаза, пытаясь дышать ровно, как учат в видео про тревожность, которые она иногда смотрела ночью и злилась, что советы там слишком простые. С той стороны двери было тихо, не было ни царапанья, ни мяуканья, только мягкое мурлыканье где-то в коридоре, будто рыжий сел рядом и решил ждать. Голос Бориса снова появился внутри, как напоминание, от которого нельзя отписаться.

«Неэффективно изолироваться. Мы не причиним вреда. Мы исполняем. Напиток готов. Рекомендуется употребить».

— Ты сейчас ещё и рекомендации выдаёшь, как будто я для вас отчёт за квартал, и мне надо срочно закрыть стресс, потому что ты так сказал.

«Ваша реакция ожидаема. Моя задача в том числе снизить вашу нагрузку. Это входит в обмен».

Анна зажмурилась сильнее и почувствовала, как подступают слёзы злости, не жалости, не умиления, а именно злости, потому что она не просила никого снижать ей нагрузку, она привыкла тащить всё сама, и, если сейчас кто-то внезапно делает это вместо неё, значит она где-то проиграла.

Она выпрямилась, посмотрела на себя в зеркало, увидела растрёпанные волосы и усталые серо-зелёные глаза, и раздражённо провела ладонью по лицу, словно могла стереть с него это утро. Внутри, под злостью, лежала другая мысль, тихая и опасная, что ей очень хочется обратно на кухню, потому что там пахнет кофе, и потому что кофе пахнет заботой, а забота её пугает больше, чем коты.

Она открыла дверь ванной и вышла так, будто возвращалась не в квартиру, а на переговоры, где нельзя показать слабость. Рыжий действительно сидел у коврика, аккуратно поджав лапы, и смотрел на неё спокойно, без издёвки, а серый сидел у стены и выглядел так, словно уже составил протокол её побега и возвращения. Анна прошла на кухню, села за стол, не разрешая себе смотреть на кружку слишком долго, чтобы не сдаться раньше времени, потом всё же посмотрела, потому что это было сильнее.

Она взяла кружку, сделала маленький глоток и ощутила, как тепло расходится по груди, как горечь уходит, как внутри становится чуть тише, и эта тишина была почти обидной, потому что она возникла не от её усилий. Анна поставила кружку и упрямо нахмурилась.

— Это слишком вкусно, чтобы быть честным, и я не хочу привыкать к тому, что вы тут хозяйничаете, даже если вы моете посуду и варите латте.

Рыжий кот мурлыкнул чуть громче, словно принял это как комплимент, а голос Бориса сухо уточнил, не оставляя ей пространства для романтики.

«Фиксирую. Вам необходимы правила. Предложение: сформулировать ограничения доступа к спальне, к столу, к личным вещам».

— Спальня закрыта, стол по согласованию, мои вещи не трогать, и вообще, я не понимаю, почему я обсуждаю это с котами, но раз уж вы решили, что вы жильцы, то вы жильцы и будете жить по моим правилам.

«Принято. Исполнение обеспечим».

День прошёл неровно и странно, потому что Анна пыталась работать, печатала тексты, перебирала задания, делала вид, что это обычный вторник, но в квартире постоянно было присутствие, которое не требовало денег и не исчезало, а это ломало её привычную картину мира.

Рыжий появлялся рядом с кружкой ровно тогда, когда она ловила себя на том, что смотрит в пустую строку и не может начать, и кофе всегда был чуть другим, будто он подбирал вкус под её состояние, и Анна злилась на то, что это работает.

Серый не мешал, не лез под руку, он существовал как порядок, и иногда в голове возникали его короткие фразы, про воду, про перерыв, про то, что она сутулится, и это тоже бесило, потому что было правдой. Анна несколько раз пыталась открыть объявление и удалить, но приложение требовало подтверждений, паролей, а потом зависло, как назло, и Анна почувствовала, что даже техника сегодня играет против неё, словно объявление стало крючком, за который её держат в новой реальности.

К вечеру её злость выдохлась, как выдыхается человек после длинного спора, когда понимает, что спорить уже не с чем, потому что факт всё равно стоит посреди кухни и пахнет кофе.

Она сидела у окна, фотолампа подсвечивала листья. Толстянка выглядела важной, фикус стоял ровно, монстера тянулась к свету, и Анна поймала себя на том, что впервые за долгое время не хочет жаловаться растениям, потому что жаловаться стало неловко при свидетелях, даже если свидетели пушистые.

Она сделала глоток, посмотрела на рыжего, который устроился на стуле, и на серого, который сидел у стены, и вдруг поняла, что в квартире стало не пусто, а ей от этого одновременно легче и страшнее, потому что пустота хотя бы привычная. Анна собиралась сказать что-то резкое, чтобы вернуть себе привычную броню, когда снаружи, со стороны входной двери, раздался звук, от которого у неё в животе сжалось. Это было тяжёлое и громкое шкрябанье, низкое и настойчивое, будто кто-то большой царапал дверь не из каприза, а как работу, которую надо сделать до конца.

Анна медленно поставила кружку на стол, и в тишине кухни стало слышно, как у рыжего оборвалось мурлыканье, а серый напрягся едва заметно, словно в его сухом порядке появилась новая переменная. Шкрябанье повторилось, потом раздалось глухое короткое мяуканье, низкое, почти грудное, и Анна уже знала, что это не тётя Люба и не соседский кот, потому что такие звуки не просят, такие звуки заявляют о себе. Она посмотрела на входную дверь так, будто за ней стоял следующий пункт её объявления, и внутри неё поднялось ощущение, что «что угодно» только начинает приходить по одному, как счета, которые всегда находят её адрес.