У подъезда стояла машина скорой помощи, мигала синим, но без звука. Рядом — белый полицейский «уазик», грязный, в разводах, с налипшей грязью на колёсах. Ольга прошла мимо, никто не остановил. Она поднялась на первый этаж. Ноги ступали по знакомым ступенькам — она знала каждую, знала, где скрипят половицы, где отвалилась плитка, где перила шатаются. Двенадцать лет она ходила здесь, меняла трубы, чинила краны. Но сейчас всё выглядело иначе — чужим, угрожающим. У квартиры №1 толпились люди — двое полицейских в мокрых куртках, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу; женщина в синей форме «Скорой», усталая, с тёмными кругами под глазами; соседка с третьего этажа в халате, испуганная, с телефоном в руке, которая дрожала, как осиновый лист. Дверь была открыта, изнутри пахло лекарствами и сыростью — тем же запахом, что в подвале, но смешанным с запахом старого тела, немытой одежды, застоявшегося воздуха. Этот запах въелся в стены, в ковёр, в шторы. Он был частью квартиры.

Ольга остановилась в стороне, прислонилась к стене. Штукатурка была холодной, шершавой, прилипала к мокрой куртке. Она не хотела привлекать внимание — просто стояла и смотрела. Из квартиры вынесли носилки. Тело Кузнецова лежало под белой простынёй, но лицо было открыто — серое, спокойное, с закрытыми глазами. Старик выглядел так, будто спал. Только кожа была неестественно бледной, почти прозрачной, как вощеная бумага, через которую просвечивали синие вены. Он выглядел меньше, чем при жизни — съёжившимся, усохшим, как будто смерть забрала не только душу, но и часть тела. Руки, сложенные на груди, были тонкими, с выступающими костями, с тёмными пятнами — старость, болезни, ожидание.

Ольга смотрела на его лицо. Она видела его сотни раз — у окна, в подъезде, иногда у мусорных баков. Он всегда выглядел одинаково — худой, сутулый, с седой щетиной, которая колючками торчала из кожи, и мутными глазами, которые смотрели сквозь людей. Теперь он лежал на носилках, и его лицо было спокойным, почти умиротворённым. Как будто он наконец дождался того, кого ждал. Как будто он был рад уйти. Ольга почувствовала, как внутри всё сжимается. Она не знала, что он ждал. Но теперь знала — он ждал смерти. Или того, кто придёт за ней.

Врач — молодой парень в синей куртке, с усталыми глазами, с тёмной щетиной, небрежно подстриженной — стоял рядом с носилками, разговаривал с полицейским. Ольга услышала обрывки фраз. Голос врача был низким, утомлённым, как у человека, который видел слишком много смертей.

— Инфаркт. Всё чисто. Никаких следов насилия. Но странно — он стоял у двери. В тапочках, в пижаме. Как будто собирался выйти. Или ждал, что кто-то войдёт. Дверь была открыта настежь.

Полицейский кивнул, что-то записал в блокнот. Капли дождя падали на бумагу, но он не обращал внимания.

— Он часто так делал? Выходил ночью?

Соседка в халате закивала, быстро, нервно.

— Каждую ночь. Я слышала через стенку. Он вставал, шёл к двери, открывал её. Стоял. Потом закрывал и возвращался. Я думала, он просто старый и спутанный. А теперь...

Голос её сорвался. Она прижала телефон к груди, как талисман.

— Теперь он умер, — закончил за неё полицейский. — В три часа ночи. Дверь была открыта. Он стоял на пороге. И упал. Сердце не выдержало.

Ольга отвернулась. Она не могла слушать больше. Она знала всё это. Она прочитала в тетради. «Каждую ночь в 3:15 встаёт и идёт к двери. Стоит. Не открывает». Кузнецов делал это тридцать лет. И в эту ночь — открыл. И умер. Она знала, что он ждал кого-то. Она думала, что он ждал смерть. Но теперь она не была уверена. Может быть, он ждал её. Может быть, он знал, что она придёт. Может быть, он чувствовал, как она спускается в подвал, как открывает шкатулку, как читает записи Алексея Рогова. Может быть, он открыл дверь, потому что услышал её шаги на лестнице.

Она прошла мимо носилок, не глядя на тело. Спустилась по лестнице в подвал. Там было темно и сыро — как всегда. Только сейчас этот запах казался другим, более тяжёлым, более густым, как будто воздух стал плотнее. Он пах не просто бетоном и ржавчиной — он пах страхом. Или памятью. Или ожиданием. Она прошла вдоль стен, провела рукой по трубам — металл был холодным, влажным, с капельками конденсата, которые стекали по пальцам. Она знала этот подвал. Каждый сантиметр, каждую трещину в бетоне, каждую ржавую задвижку. Она работала здесь двенадцать лет. Она знала, где проходят трубы, где старые краны, где засоры. Но сейчас подвал казался чужим. Как будто она вошла в него впервые.

Она села на старый деревянный ящик, стоявший у трубы. Достала тетрадь из кармана, открыла на первой странице. Бумага была влажной от дождя, но слова ещё читались.

«Я — Алексей Рогов. Я работаю сантехником в ЖЭУ-5 с 1988 года… Я знаю, что в подвале дома №17 происходит что-то страшное. Я должен записывать это. Если вы читаете это — значит, я мёртв. Ищите правду. Она в подвале».

Она перечитала эти строки трижды. «Если вы читаете это — значит, я мёртв». Алексей Рогов умер. И он знал, что умрёт. Он написал это как завещание — письмо в будущее, которое она, Ольга, должна была получить. Но почему она? Почему её имя было на первой странице? Она не знала его. Она никогда не слышала этого имени. Но он знал её. Он знал, что она придёт, что она найдёт шкатулку, что она будет сидеть в этом подвале и читать его слова. Он знал, что она станет сантехником. Он знал, что она будет работать в этом доме. Он знал всё. А она не знала ничего.

Она провела пальцем по строчке, чувствуя шершавую бумагу, которая крошилась под пальцами. Где-то наверху скрипнула дверь, эхо разнеслось по подвалу, заставив её вздрогнуть. Она подняла глаза. Свет фонарика выхватывал из темноты стены — бетон, покрытый паутиной и пылью, старые трубы, покрытые слоем ржавчины, ржавые задвижки с отломанными ручками. И щит. Старый электрический щит в углу, наполовину заваленный мусором — сломанными стульями, пустыми бутылками, газетами из девяностых, пожелтевшими и хрупкими. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Ей показалось, что за щитом кто-то стоит. Тень. Движение. Или просто игра света? Или её воображение, разогретое записями Алексея Рогова? Она не знала. Она не была уверена.

Она встала, убрала тетрадь в карман. Сделала шаг к щиту. В подвале было тихо — только капала вода, только гудели трубы. Её собственное дыхание казалось громким, слишком громким. Ещё шаг. Она остановилась перед щитом, всмотрелась в темноту за ним. Казалось, что там пусто. Но внутри что-то подсказывало ей — она должна проверить. Она взялась за край щита, потянула на себя. Ржавые петли заскрипели, металл лязгнул, и щит открылся. За ним было пусто. Только стена. Только трубы. Только пыль, которая поднялась в воздух и закружилась в свете фонарика, оседая на её куртке, на лице, на губах.

Но на бетонном полу — свежие следы. Чужие.

Ольга опустилась на корточки, провела пальцем по следу. Грязь — мокрая, тёмная, только что принесённая с улицы. Следы были большими — мужскими, с чётким рисунком подошвы, с глубокими канавками, в которых застряла земля и песок. Обувь была грубой, рабочей, с жёстким протектором. Следы вели от щита вглубь подвала, к третьему стояку. К тому самому стояку, где Алексей Рогов оставил вторую шкатулку. Она перевела взгляд с пола на стены. Кто-то был здесь до неё. Кто-то ходил в этом подвале сегодня. Или вчера. Или час назад. Следы были влажными, ещё не высохли. Кто-то был здесь совсем недавно.

Она выпрямилась, посмотрела в сторону третьего стояка. Следы уходили туда. Она сжала в кармане тетрадь, чувствуя, как бумага хрустит в пальцах. Она знала — она должна идти туда. Но она не была уверена, что хочет знать, что её ждёт. Она не была уверена, что готова. В подвале было тихо, но она чувствовала, что за ней наблюдают. Она слышала собственное сердце, которое билось слишком громко, слишком быстро. Или это были шаги? Она не знала.

Она сделала шаг в сторону третьего стояка. И остановилась. За спиной — звук. Шаги. Тяжёлые, медленные. Кто-то спускался по лестнице. Кто-то, кто знал, что она здесь.

Она обернулась. В проёме лестницы стояла тень. Человек в тёмной куртке, с капюшоном, натянутым на голову так низко, что лица не было видно. Лица не было видно совсем — только тёмный овал, только руки, опущенные вдоль тела, в чёрных рабочих перчатках. Человек стоял неподвижно и смотрел на неё. Она не видела глаз, но чувствовала взгляд — тяжёлый, изучающий, холодный. Она не двигалась. Он не двигался. Они стояли друг напротив друга в темноте подвала, разделённые десятью метрами бетонного пола и грязных труб, на которых блестел конденсат.

— Кто ты? — спросила она. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тишине подвала он прозвучал громко, как выстрел.

Человек не ответил. Он просто стоял. И смотрел. Ветер с улицы ворвался в подвал, дёрнул дверь, и капюшон качнулся, но лица не показал.

Она сделала шаг в его сторону. Он не отступил. Ещё шаг — он замер. Она остановилась в двух метрах от него. Запах — сырость, уличный дождь, табак. Человек был высоким, широким в плечах. Руки — в рабочих перчатках, чёрных, грязных. На них — следы ржавчины, тёмные, как кровь. Он был здесь, в подвале. Он трогал трубы. Или шкатулку. Или что-то ещё.

— Ты искал это? — она вытащила тетрадь из кармана, показала ему. — Ты знаешь, что здесь написано?

Человек качнул головой — нет, или да, или просто шевельнулся. Она не поняла. Он сделал шаг назад, к лестнице. Потом развернулся и пошёл вверх. Шаги застучали по бетону — быстро, тяжело, как удары молота. Ольга рванула за ним, но на лестнице споткнулась о мусор, ударилась коленом о ступеньку, вскрикнула от боли. Она выбежала наружу, в дождь, огляделась. Улица была пуста. Никого. Только мокрый асфальт, только серое небо, только струи воды, стекающие по водосточным трубам. Человек исчез. Исчез так же быстро, как появился. Как будто его и не было. Она стояла под дождём, сжимая тетрадь, чувствуя, как вода заливает страницы, размывает чернила, превращает слова в тёмные пятна. Она спрятала тетрадь под куртку, прижала к груди. Она не знала, кто это был. Она не знала, зачем он пришёл. Она знала только одно — он был здесь до неё. Он знал о шкатулке. Он знал о дневнике. И он не хотел, чтобы она нашла вторую шкатулку. Но она найдёт. Она должна. Она посмотрела на подвал, на чёрный проём двери, который втягивал в себя темноту. Третий стояк ждал её. Алексей Рогов ждал её. И кто-то ещё — тот, кто оставил следы на полу, кто стоял в тени, кто исчез в дожде — тоже ждал её. Она вошла обратно в подвал. Закрыла за собой дверь. Внутри было темно. И она знала — она не одна.