Глава 2: Дорога в никуда

Автобус пах пылью, нагретым на солнце винилом и чем-то неуловимо кислым – запахом сотен чужих поездок, въевшимся в старую обивку сидений. Он был полной противоположностью гладким, кондиционированным экспрессам, что скользили по Сеулу. Этот дребезжал на каждой кочке, его двигатель ревел так, будто ему было больно, а амортизаторы, кажется, сдались ещё во времена династии Чосон. Для Ха-Ныль это был не транспорт, а катафалк, везущий её на похороны собственной жизни.

Прощание было коротким и холодным, как декабрьский ветер с реки Ханган. Отец не обнял её. Он просто донёс её чемодан до автовокзала, вручил билет и пачку наличных, сунув их ей в руку с деловитой неотвратимостью. Его лицо было непроницаемой маской. «Хальмони будет ждать тебя на остановке в Хадоме», – вот и всё, что он сказал. Не было ни «Береги себя», ни «Я буду скучать». Лишь сухой, как прошлогодний лист, приговор. Мать и вовсе не вышла из машины. Ха-Ныль видела её силуэт за тонированным стеклом – неподвижный, отстранённый. Предательство. Со всех сторон.

Она сидела у окна, вжавшись в угол, и смотрела, как Сеул неохотно отпускает её из своих объятий. Вот промелькнули последние высотки-близнецы, их стеклянные бока ловили утреннее солнце. Вот исчезли знакомые вывески и бесконечные ряды кофеен. Город, её город, растворялся в утренней дымке, уступая место унылым пригородам, потом – широким лентам шоссе. Ха-Ныль чувствовала себя так, будто её собственную кожу сдирали слой за слоем.

Она инстинктивно потянулась к карману, где всегда лежал её телефон. Пусто. Холодная, зияющая пустота. Её пальцы нащупали лишь гладкую ткань джинсов. Фантомная боль. Её мир, её десять тысяч подписчиков, её сотни "друзей", её тщательно выстроенная цифровая личность – всё это осталось там, в Сеуле, запертое в металлическом корпусе смартфона, который теперь лежал в ящике отцовского стола. Это была не просто изоляция. Это была социальная смерть. Кто она теперь без @Sky_Is_The_Limit? Просто Ким Ха-Ныль. Девушка, совершившая глупость. Никто.

Вокруг неё сидели другие люди, совсем не похожие на тех, кого она привыкла видеть. Старушки в цветастых кофтах, с морщинистыми лицами и натруженными руками. Мужчины с обветренной кожей, пахнущие землёй и табаком. Они говорили на сатури – деревенском диалекте, который звучал для Ха-Ныль грубо и чуждо. Они везли с собой плетёные корзины и картонные коробки, перевязанные бечёвкой. Они были настоящими. И от этой их подлинности Ха-Ныль становилось только хуже. Она чувствовала себя подделкой, глянцевой картинкой, случайно попавшей в старый, пыльный фотоальбом.

Автобус свернул с шоссе на узкую дорогу, и пейзаж за окном окончательно изменился. Бесконечные, уходящие за горизонт зелёные поля. Рисовые чеки, залитые водой, блестели на солнце, как разбитые зеркала. Сначала это было даже красиво, но через час однообразный зелёный цвет начал давить, вызывать тошноту. Это была не живописная природа с открытки. Это была пугающая, всепоглощающая пустота. Небо здесь казалось огромным, беззащитным, не прикрытым верхушками небоскрёбов. Оно давило своей безграничностью.

«За что? – снова и снова прокручивала она в голове. – Это была всего лишь шутка. Глупая шутка. Все так делают. Почему именно меня наказывают так, будто я совершила государственную измену? Они просто не понимают. Никто не понимает».

Она злилась на родителей за их жестокость. На господина Чхве за его старомодные понятия о "лице" семьи. На владельцев "Сладкой Росы" за то, что они вообще существуют. На подруг, которые наверняка уже обсуждают её позор в общем чате. Она злилась на всех, но глубже, под слоями гнева и обиды, шевелился холодный, липкий страх. Страх перед неизвестностью. Перед тремя месяцами тишины и одиночества.

Наконец автобус, вздрогнув всем своим железным телом, остановился. Водитель прохрипел: «Хадом». Ха-Ныль выглянула в окно. Остановка. "Остановкой" это было назвать сложно. Просто столб с табличкой у обочины пыльной дороги. Вокруг – всё те же бескрайние поля и несколько домиков с черепичными крышами вдалеке.

Она вышла из автобуса, и её тут же окутал совершенно другой воздух. Густой, влажный, пахнущий свежескошенной травой, мокрой землёй и чем-то ещё, терпким и органическим, чего она не могла опознать. Тишина была почти физически ощутимой. Вместо гула машин – лишь стрекот цикад и далёкое мычание коровы.

На остановке её ждала невысокая, худая женщина. Хальмони. Бабушка. Ха-Ныль не видела её лет пять, но она ничуть не изменилась. Её лицо было похоже на печёное яблоко – всё в мелких, добрых морщинках. Но глаза за стёклами старомодных очков были острыми, проницательными, совсем не старческими. На ней была простая белая блузка и широкие чёрные штаны, перепачканные землёй.

Она не бросилась к внучке с объятиями. Она просто окинула её с ног до головы критическим взглядом, задержавшись на её модных рваных джинсах и футболке с логотипом известного бренда.

– Приехала, – сказала она. Это был не вопрос, а констатация факта. Голос у неё был под стать внешности – сухой и немного скрипучий. – Выглядишь, как будто тебя всю ночь жевали. Лицо белое, как рисовая бумага.

Ха-Ныль открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Что тут скажешь?

Бабушка без труда подхватила её чемодан, который казался неуместно розовым и глянцевым в этой обстановке, и кивнула в сторону тропинки, уходящей вглубь деревни.

– Пошли. Обед стынет.

Они шли молча. Ха-Ныль едва поспевала за бабушкой, которая, несмотря на свой возраст, шагала уверенно и быстро. Деревня была ещё меньше и старее, чем показалось из окна автобуса. Низкие домики с изогнутыми крышами, каменные ограды, увитые плющом, огороды, где росло всё подряд – от капусты до огненно-красных перцев чили. У одного из домов дремал на солнце старый пёс. Он лениво приоткрыл один глаз, посмотрел на Ха-Ныль и снова заснул, решив, что она не стоит его внимания.

Дом бабушки был таким же, как и все остальные. Маленький, с двориком, в котором стояли огромные глиняные горшки для кимчи. Низкая деревянная дверь открылась со скрипом. Внутри было прохладно и пахло травами и деревом.

– Разувайся, – скомандовала бабушка.

Ха-Ныль сняла свои кеды и ступила на гладкий, прохладный деревянный пол. Обстановка была до аскетизма простой. Низкий столик в главной комнате, несколько подушек для сидения, бумажные ширмы вместо дверей. Никаких диванов, никаких плазменных панелей.

– Хальмони, – начала Ха-Ныль, собравшись с духом. Это был самый главный, самый животрепещущий вопрос. – А какой у вас пароль от Wi-Fi?

Бабушка, которая уже возилась у кухонного очага, замерла и медленно повернулась. Она посмотрела на Ха-Ныль так, будто та спросила, где здесь припаркован её личный космический корабль. В её взгляде не было злости, лишь чистое, беспримесное недоумение.

– От чего пароль?

И в этот момент Ха-Ныль всё поняла. Не просто поняла – она ощутила это каждой клеткой своего изнеженного городского тела. Интернета здесь не было. Вообще.

– Вот твоя комната, – сказала бабушка, махнув рукой в сторону раздвижной двери. – Располагайся. Через десять минут обедать.

Комната была крошечной. Кроме небольшого встроенного шкафа и низкого комода, в ней не было ничего. На полу лежал тонкий матрас-йо, застеленный простым хлопковым бельём. Единственное окно выходило прямо на рисовые поля. На эти ненавистные, бесконечные, зелёные поля.

Ха-Ныль бросила свою сумку на пол и рухнула на матрас. Она достала из кармана пустой чехол от телефона – розовый, с блестящими ушками кошки. Привычным движением она сжала его в руке, как утопающий хватается за соломинку.

Тишина. Только назойливый гул мухи, бьющейся о стекло, и далёкий, монотонный стрекот цикад. Она подошла к окну. Солнце стояло высоко, заливая поля слепящим светом. Зелень была такой яркой, что резало глаза. Казалось, эти поля простираются до самого края земли, и за ними нет ничего. Ни Сеула, ни друзей, ни её прошлой жизни. Только эта зелёная, удушающая пустота.

Приговор вступил в силу. Её ссылка началась.

Глава 3: Первый рассвет, первая пытка

Сон Ха-Ныль был чёрным и вязким, как разлитые чернила, – короткий сон без сновидений, в который она провалилась от полного эмоционального истощения. В этом сне не было ни неоновых огней Сеула, ни лайков, ни разочарованных лиц родителей. Была лишь спасительная пустота. И из этой пустоты её вырвал не будильник с модной K-pop мелодией, а звук, резкий и неумолимый, как удар бамбуковой палки.

– Ирона! Пора вставать!

Голос Хальмони был сухим и лишённым всякой сентиментальности. Он пронзил тишину комнаты, заставив Ха-Ныль вздрогнуть. Она открыла глаза. Сквозь тонкую бумагу сёдзи, заменявшую стеклянное окно, пробивался бледный, призрачный свет. Ещё даже не рассвело по-настоящему.

– Пять минут… – пробормотала она в подушку, пахнущую солнцем и травами. Это была её стандартная утренняя мантра, после которой обычно следовало ещё полчаса блаженной дрёмы.

Но здесь правила были другими. Дверь-ширма с резким шорохом отъехала в сторону, и в комнату хлынул поток холодного утреннего воздуха вместе с силуэтом бабушки.

– У полей нет пяти минут, – отрезала Хальмони. – Солнце ждать не будет. Одевайся.

Ха-Ныль села на матрасе, чувствуя себя разбитой. Всё тело болело от неудобной постели и долгой поездки. Она посмотрела на старый настенный календарь с изображением горного храма. На нём висели маленькие аналоговые часы. Стрелки показывали пять утра. Пять! В Сеуле в это время она только ложилась спать после ночных посиделок с подругами. Это было не утро. Это была глубокая, оскорбительная ночь.

– Во что… одеваться? – спросила она, понимая всю абсурдность своего гардероба, набитого брендовыми футболками и дизайнерскими джинсами, здесь, на краю света.

Бабушка молча указала на аккуратно сложенную стопку одежды на комоде. Ха-Ныль подошла и с ужасом уставилась на свой "рабочий костюм". Это были широкие, бесформенные штаны из грубой хлопковой ткани, выцветшие от бесчисленных стирок до неопределённого серо-синего цвета. К ним прилагалась рубашка с длинным рукавом такой же сомнительной расцветки и пара толстых резиновых сапог, которые выглядели так, будто пережили Корейскую войну. Венцом ансамбля была широкополая соломенная шляпа, похожая на ту, что носят фермеры в исторических дорамах.

– Это… обязательно? – с надеждой спросила Ха-Ныль.

– Если не хочешь, чтобы солнце сожгло твою городскую кожу, а пиявки поужинали твоими нежными лодыжками, – да, обязательно, – без тени улыбки ответила Хальмони и вышла.

Смирившись, Ха-Ныль начала натягивать на себя этот кошмар. Ткань была жёсткой и неприятно шуршала. Штаны висели мешком, а сапоги оказались на два размера больше и хлюпали при каждом шаге. Она посмотрела на своё отражение в тусклом зеркальце на комоде. Из него на неё смотрело пугало. Нелепое, жалкое существо, не имеющее ничего общего с иконой стиля @Sky_Is_The_Limit. Она с отвращением нахлобучила шляпу. Последний гвоздь в гроб её самооценки.

На кухне её ждал завтрак: миска риса, немного кимчи и горячий ячменный чай. Ха-Ныль съела пару ложек без всякого аппетита. Бабушка же ела быстро и сосредоточенно, как солдат перед боем.

– Поела? – спросила она, хотя ответ был очевиден. – Бери.

Она протянула Ха-Ныль пару грубых рабочих перчаток и небольшой серп странной изогнутой формы. Холодная сталь неприятно легла в ладонь. Это было по-настоящему. Это не было игрой или наказанием на словах. Это было её новое утро.

Дорога к полю заняла всего несколько минут. Они шли по узкой тропинке вдоль оросительного канала. Утренняя роса висела на траве алмазной пылью. Воздух был чистым до головокружения и наполнен тысячей незнакомых запахов. Ха-Ныль старалась не дышать. Ей казалось, что каждый вдох наполняет её лёгкие этой чуждой, деревенской жизнью. Её огромные сапоги то и дело застревали в грязи, и она едва поспевала за бабушкой, которая шла лёгкой, пружинистой походкой, словно всю жизнь только и делала, что ходила по этим тропам.

И вот они остановились. Перед ней расстилался прямоугольник затопленной земли, из которой ровными рядами торчали нежно-зелёные ростки риса. Вода была мутной, почти чёрной, её поверхность подёрнута рябью от лёгкого ветерка.

– Вот, – сказала Хальмони, указывая на сорняки, которые росли между аккуратными рядами риса. – Их нужно вырывать. С корнем. Вот так.

Она без малейшего колебания шагнула в воду. Сапоги с чавканьем погрузились в грязь. Бабушка наклонилась, её пальцы быстро и ловко нырнули под воду, ухватили сорняк у самого основания и выдернули его вместе с длинным, цепким корнем. Она бросила его на край дамбы. Движение было отточенным, почти медитативным.

– Поняла?

Ха-Ныль кивнула, хотя ничего не поняла. Как можно было отличить эти зелёные стебли от других зелёных стеблей? Для неё всё это было просто травой. Она глубоко вздохнула, зажмурилась и сделала шаг.

Холод. Ледяной, пробирающий до костей холод мгновенно пронзил резину сапог. А за ним последовало другое ощущение – вязкое, засасывающее. Грязь. Она была живой. Она облепила её сапоги, потянула вниз, пытаясь поглотить. Ха-Ныль вскрикнула и едва не потеряла равновесие.

– Не стой как цапля, – донёсся голос бабушки. – Работай.

Сгорая от стыда, Ха-Ныль неуклюже присела на корточки, стараясь удержать равновесие. Она опустила руку в перчатке в воду. Сквозь ткань она почувствовала ледяную жижу и скользкие стебли. Она наугад ухватила какой-то пучок травы и потянула. Он не поддавался. Она потянула сильнее, упираясь ногами в дно. Пучок вырвался с громким чавканьем, обдав её лицо веером грязных брызг. В руке у неё был жалкий клочок травы с обрывком корня.

Она посмотрела на бабушку. Та уже очистила целый ряд, двигаясь с методичной скоростью машины. Ха-Ныль снова опустила руку в воду. Спина, непривычная даже к малейшей нагрузке, уже начала ныть. Солнце, поднимаясь над горизонтом, перестало быть нежным и начало припекать. Шляпа спасала лицо, но шея и плечи уже горели.

Она работала, как ей казалось, целую вечность. Мышцы свело от напряжения. Пальцы в перчатках онемели от холодной воды. Она вырвала, как ей казалось, сотню сорняков, но, оглянувшись, увидела, что едва продвинулась на пару метров. А бабушка уже заканчивала третий ряд.

Унижение было почти физически ощутимым. Она, звезда соцсетей, законодательница мод в своей школе, не могла справиться с какой-то травой. Это было абсурдно. Это было несправедливо. В глазах защипало от слёз обиды и бессилия. Она сердито моргнула, пытаясь их сдержать, и в этот момент её нога поехала по скользкому дну.

Мир накренился. Она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, но вместо этого её тело, потеряв всякую координацию, с громким плеском рухнуло назад, в объятия рисового поля.