Глава 1

Воздух в Большом зале Городского музея был густым и несвежим, пропитанным запахами пыльных гобеленов, шампанского и той едва уловимой нотой нафталина, что всегда сопровождает старые деньги. Сегодня здесь чествовали прошлое – открытие выставки «Двести лет промышленной славы» собрало весь цвет города, тех, чьи фамилии были выгравированы не только на пригласительных, но и на табличках под большинством экспонатов.

Элиас Альбрехт чувствовал себя частью этого прошлого, и это ощущение было ему одновременно и привычно, и ненавистно. Он стоял у высокого стрельчатого окна, глядя не на оживленную толпу, а на темный, подернутый вечерней дымкой силуэт ратуши. Для него, историка-архивиста, этот вечер был профессиональным долгом. Его семья, Альбрехты, была одним из главных спонсоров выставки. Их имя здесь было повсюду: на пожелтевших акциях сталелитейного завода, под портретами строгих мужчин с безупречными проборами, на дарственных табличках под витринами с потускневшим серебром.

Альбрехты. Синоним сдержанности, академической точности и холодного, как сталь их заводов, достоинства. Элиас носил это имя как идеально скроенный, но слишком тесный костюм. Темно-серый твид, белоснежная рубашка, узел галстука затянут ровно настолько, чтобы напоминать об удавке. Он был младшим сыном, самым тихим, самым незаметным. Его стихией были не светские рауты, а тишина архивов, шелест пергамента и едва различимый запах чернил, переживших своих создателей. Здесь, среди живых, он чувствовал себя чужим. Его старший брат, Марк, уже кружил по залу, пожимая руки и одаривая всех своей выверенной, хищной улыбкой – идеальный наследник. Отец, глава клана, стоял в центре небольшой группы влиятельных стариков, и его прямая спина казалась еще одной колонной, поддерживающей своды этого зала.

Элиас отвернулся от окна и заставил себя сделать несколько шагов вглубь зала. Его взгляд скользил по лицам, не задерживаясь. Пустая светская болтовня была для него пыткой. Он предпочел бы провести этот вечер в хранилище музея, разбирая неопознанные рукописи, чем выслушивать очередную лекцию о том, как его прадед «заложил основы» всего, что есть в этом городе.

Именно в этот момент он ее увидел.

Она была как яркая, хаотичная клякса на безупречно выверенном полотне этого вечера. Вера Орлова. Ее имя было вторым по значимости в этом зале, но звучало оно совсем иначе. Если Альбрехты были сталью и камнем, то Орловы – огнем и ветром. Богемная, артистическая династия, поколениями дарившая городу гениальных художников, скандальных поэтов и трагически красивых актрис. Их слава была громкой, страстной и всегда немного порочной.

Она стояла возле витрины с эскизами старого театра, но смотрела не на них, а на людей, и во взгляде ее темных, почти черных глаз читалась неприкрытая скука, смешанная с презрением. На ней было платье цвета ночной грозы, из тяжелого бархата, который, казалось, поглощал свет. Единственным ярким пятном был алый шелковый платок, небрежно повязанный на запястье. Ее волосы, иссиня-черные, были собраны в свободный узел, из которого выбилось несколько непокорных прядей, обрамляя лицо с резкими, выразительными чертами – высокие скулы, прямой нос и упрямый, чувственный рот.

Она тоже была здесь по долгу службы, в окружении своего клана. Ее отец, знаменитый художник, громко смеялся, размахивая бокалом. Мать, бывшая балерина с вечной трагедией в глазах, о чем-то шепталась с директором музея. Вера же стояла чуть поодаль, словно невидимая стена отделяла ее от этого карнавала эмоций.

Их взгляды встретились.

Для Элиаса это было похоже на удар тока. Мир сузился до одной точки – до ее темных, насмешливых глаз. В них он увидел то, чего ему так не хватало и что он так презирал в себе – необузданную, живую эмоцию. Это было не просто узнавание представителя вражеского клана. Это было нечто более глубокое, первобытное. Словно две противоположно заряженные частицы, веками вращавшиеся по разным орбитам, внезапно оказались в опасной близости друг от друга. Он почувствовал, как кровь стукнула в висках.

Вера не отвела взгляд. На ее губах появилась едва заметная, ядовитая усмешка. Она видела перед собой Альбрехта. Воплощение всего, что она ненавидела: застегнутая на все пуговицы душа, педантичность, высокомерие, уверенность в том, что мир можно разложить по полочкам и каталогизировать. Но за безупречным фасадом она уловила что-то еще. Трещину. Скрытую тоску, которая была так знакома ей самой. Притяжение было мгновенным, нежеланным и оттого еще более сильным.

Они могли бы так и стоять, ведя безмолвную войну взглядами, если бы сама судьба, в лице распорядителя выставки, не подтолкнула их друг к другу. Их семьи, как главных меценатов, попросили подойти к центральному экспонату – большому портрету основателей города, среди которых, разумеется, были и Альбрехт, и Орлов.

Элиас и Вера оказались рядом, разделенные лишь парой шагов и вековой ненавистью. Воздух между ними, казалось, загустел и заискрился.

– Какая тоска, – проговорила Вера, не глядя на него, но он точно знал, что слова адресованы ему. Ее голос был низким, с легкой хрипотцой. – Смотреть, как живые люди поклоняются пыли. Ваша семья, должно быть, в восторге.

Элиас повернул голову. Вблизи она оказалась еще более ошеломляющей. От нее пахло терпкими духами, скипидаром и чем-то неуловимо-тревожным, как озон перед грозой.

– История – это не пыль, – ответил он ровно, его голос был тихим, но отчетливым на фоне общего гула. – Это фундамент. То, что отличает нас от дикарей, живущих одним днем. Впрочем, семейству Орловых это, должно быть, чуждо.

Он попал в цель. Уголок ее рта дернулся.

– Ах, да. Фундамент. – Она обвела взглядом зал. – Холодный, каменный фундамент, на котором ничего не растет. Зато как красиво смотрятся трещины. А в истории ваших семей, я уверена, их предостаточно. Просто они хорошо замазаны и припудрены.

Теперь настала его очередь ощутить укол. Она говорила о том, что он сам чувствовал.

– Трещины есть везде, – парировал он, подходя на шаг ближе. Теперь он мог рассмотреть золотистые искорки в ее почти черных глазах. – Но некоторые предпочитают выставлять их напоказ, превращая в балаган. А другие – изучают, чтобы понять их природу и не допустить обрушения всей конструкции.

Они замолчали, глядя на большой потемневший от времени портрет. Их прапрадеды на картине стояли порознь, разделенные фигурой городского головы, но их взгляды, казалось, тоже были направлены друг на друга с тем же скрытым вызовом.

– Изучаете? – Вера усмехнулась, но в ее голосе уже не было прежней язвительности. Появилось любопытство. – И как успехи, архивариус? Нашли причину, по которой мы должны ненавидеть друг друга при встрече? Или вы просто принимаете на веру то, что написано в ваших пыльных книгах?

Этот вопрос застал его врасплох. Потому что он никогда не принимал на веру. Он искал. Копал. Пытался понять, где та самая первая трещина, от которой пошли все остальные. Но делал это в одиночестве своего архива, в тишине. А сейчас эта девушка с глазами цвета штормового неба задавала ему тот же вопрос, который он задавал себе каждую ночь.

– А вы? – спросил он, его голос стал тише. – Нашли ее в своих экспрессивных мазках? Или предпочитаете просто выплескивать на холст хаос, не пытаясь понять его источник?

Она вздрогнула, словно он задел оголенный нерв. Ее усмешка исчезла. Теперь она смотрела на него серьезно, почти уязвимо. В этот момент гул толпы, звон бокалов, речи и смех – все исчезло. Остались только они двое, потомки двух враждующих кланов, стоящие перед портретом своих предков и внезапно осознавшие, что их разделяет и одновременно связывает одна и та же тайна.

– Может быть, источник один и тот же, – почти шепотом сказала она.

В этот момент к ним подошел ее отец, обнял Веру за плечи и громко, на весь зал, произнес:

– Вера, детка, не утомляй себя обществом Альбрехтов. От них веет могильным холодом. Пойдем, я познакомлю тебя с критиком из столицы.

Элиас увидел, как Вера на мгновение сжалась под его рукой, а потом снова надела маску скучающего безразличия. Она бросила на Элиаса последний, долгий взгляд, в котором он не смог прочесть ничего, кроме обещания чего-то опасного и неизбежного, и позволила увести себя.

Элиас остался один. Он еще долго смотрел ей вслед, чувствуя, как в его упорядоченном, каталогизированном мире образовалась брешь. Эта девушка была хаосом. Она была всем тем, чего он привык избегать. И в то же время он с пугающей ясностью осознал, что хочет погрузиться в этот хаос с головой. Он должен был узнать, что скрывается за ее насмешливым взглядом и что за общая тайна заставила их обоих вздрогнуть. Фундамент его мира дал трещину, и он впервые в жизни не был уверен, что хочет предотвратить обрушение.