Пролог. Комната с видом на прошлое

Вторник. Три часа дня. Середина сентября лениво роняла жидкое золото на подоконник съемной однушки на пятом этаже. Для этого города, погребенного в сонной осенней неге, это был обычный, ничем не примечательный день, но для Алины Морозовой, двадцати одного года, студентки третьего курса психфака, эта тишина и этот покой были чем-то из ряда вон выходящим. Роскошью. Привилегией, за которую было заплачено слишком дорого.

Она сидела, поджав под себя ноги, в глубоком, старом кресле, укрывшись тяжелым клетчатым пледом. Не потому, что было холодно – батареи уже тихонько гудели, давая первое, пробное тепло, – а потому, что привычка кутаться в кокон, создавать вокруг себя тактильный барьер из мягкой ткани, въелась в нее намертво, стала почти инстинктом. Рядом на низком столике дымилась большая кружка с ромашковым чаем. На раскрытой странице учебника по клинической психологии, который она безуспешно пыталась читать последние полчаса, жирным шрифтом было выделено: «Диссоциативные расстройства как механизм защиты при переживании комплексной травмы».

Алина водила пальцем по этим строчкам и чувствовала горькую, злую иронию. Она изучала чужую боль по схемам и классификациям, раскладывала по стерильным полочкам симптомы, синдромы и триггеры, чтобы однажды научиться помогать другим. Но ее собственная боль не укладывалась ни в одну таблицу. Она не была гипотезой или клиническим случаем. Она жила не в учебниках. Она жила в теле.

Она жила в том, как Алина до сих пор вздрагивала от неожиданно громкого мужского голоса в университетском коридоре. В том, как ее ладони мгновенно становились ледяными и влажными, если кто-то из дружеских побуждений слишком резко клал ей руку на плечо. В том, как она по ночам иногда просыпалась от фантомного ощущения чужого, тяжелого дыхания у своего лица и долго не могла отдышаться, вжимаясь в прохладную стену своей безопасной, своей собственной комнаты. Своей крепости.

Она решительно отставила учебник. Теория сегодня не шла. Голова была тяжелой, мысли вязли в апатии. Чтобы отвлечься, Алина решила разобрать стопку старых конспектов, сваленных на верхней полке стеллажа еще с первого курса. Не самое увлекательное занятие, но оно требовало механических действий, а это именно то, что было нужно сейчас, чтобы занять руки и опустошить голову. Вытащив тяжелую картонную папку, она не удержала ее, и та, качнувшись, тяжело рухнула на пол. Листы, пружиня, веером разлетелись по светлому ковру. Раздраженно вздохнув, Алина опустилась на колени, чтобы собрать их. И замерла.

Среди исписанных схемами Фрейда и таблицами когнитивных искажений страниц лежал прямоугольник глянцевой фотобумаги. Старый, с выцветшими до пастельных оттенков красками и предательски потрескавшимися белыми уголками. Фотография. Та самая. Она не видела ее лет пять, была уверена, что давно выбросила или потеряла при одном из переездов. Но вот она, лежит на ворсистом ковре, словно мина-ловушка из прошлого, которая только и ждала своего часа, чтобы сработать.

Руки, будто чужие, слегка дрожали, когда она поднимала ее. Холодок, который не имел никакого отношения к температуре в комнате, пробежал по спине.

С фотографии на нее смотрели трое детей, стоящих на крыльце большого, до обманчивого уюта опрятного деревенского дома с резными наличниками. Лето, судя по буйной, сочной зелени и пышным, почти вызывающе красным георгинам в палисаднике. В центре – девочка лет десяти в нелепом ситцевом платье с чужого плеча. Она не улыбалась. Она смотрела прямо в объектив, и во взгляде ее огромных, серьезных серых глаз было столько недетской, выстраданной мудрости, столько тихого знания о взрослом мире, что становилось не по себе. Руки девочки были сцеплены в замок так сильно, что костяшки пальцев побелели. Это была она. Алина.

Слева от нее, буквально вцепившись в ее плечо, стояла Света. Младшая, хрупкая, с двумя тонкими косичками, которые казались нарисованными. Она пыталась улыбнуться, выполнить приказ того, кто стоял за камерой, но улыбка вышла кривой и жалкой, она обнажила не радость, а панический страх, словно девочка вот-вот расплачется. А чуть поодаль, у самого края кадра, почти выпадая из него, стоял Костя. Он не смотрел в камеру. Его взгляд был устремлен куда-то в землю, под ноги, плечи ссутулены, а руки спрятаны за спину. Весь его вид, вся его поза кричали о желании стать невидимым, врасти в землю, раствориться, исчезнуть из этого идеального летнего дня, из этого кадра, из этой жизни.

А за ними – дом. Тот самый «пряничный домик», который оказался ловушкой. Идеально покрашенный свежей голубой краской, с геранью в горшках на окнах. Дом, в котором по воскресеньям пахло яблочным пирогом и гнилью. Дом, в котором на людях говорили правильные, выверенные слова о любви, семье и милосердии, а по ночам в густой, вязкой темноте раздавался страшный шепот и скрипели половицы. Дом, где не было стен, способных защитить.

Алина перевернула фотографию. На обороте, чуть пожелтевшем от времени, знакомым каллиграфическим почерком приемной матери было выведено: «Наши детки. Июль 2013».

«Наши детки».

Эта фраза ударила под дых, выбив воздух из легких. К горлу подкатила тошнота. Холод, тот самый, фантомный, пополз по венам, забираясь под теплый плед, который больше не грел. Она сидела на полу в своей тихой, безопасной квартире, залитой мягким сентябрьским солнцем, но на одно страшное мгновение ей показалось, что она снова там. Ей снова десять, на ней это дурацкое колючее платье, а за спиной, за объективом фотоаппарата, стоит она, Раиса Петровна, и говорит своим приторно-ласковым, медовым голосом: «Ну, улыбнитесь же! Живее, живее! Покажите всем, как вам хорошо в вашей новой, настоящей семье!»

Алина сжала фотографию в руке, чувствуя, как острый уголок впивается в ладонь. Сколько лет она бежала от этого прошлого? Сколько сил, терапии, бессонных ночей потратила, чтобы выстроить новую себя поверх руин той испуганной, молчаливой девочки? Она училась доверять людям, училась засыпать без ночника, училась принимать заботу, не ожидая в ответ счета к оплате. И у нее получалось. Почти.

Но эта фотография, этот глянцевый прямоугольник яда, была доказательством – ничего не исчезло. Оно не умерло. Оно просто спало внутри, в самом темном углу ее души, заваленное учебниками, новыми знакомствами и маленькими радостями взрослой, свободной жизни. И сейчас проснулось.

Она снова посмотрела на девочку с серьезными, всезнающими глазами. Та смотрела в ответ, и в ее взгляде Алина вдруг прочитала немой, отчаянный вопрос: «Ты расскажешь? Или мы так и будем молчать?»

И Алина поняла. Чтобы окончательно исцелиться, чтобы запереть эту дверь навсегда, нужно перестать от нее бежать. Нужно обернуться, взять ключ, открыть ее и заглянуть внутрь, в самую темноту. Нужно посмотреть своему страху в лицо и дать ему имя. Нужно рассказать все с самого начала. Не для того, чтобы ее пожалели. Не для того, чтобы наказать виновных – жизнь их уже наказала. А для того, чтобы та девочка на фото, и Света, и Костя, и сотни других таких же детей, запертых в своих «пряничных домиках», наконец, обрели голос.

Она глубоко, до боли в ребрах, вздохнула, наполняя легкие теплым, безопасным воздухом своей настоящей, своей собственной жизни. Она расправила плечи.

Итак, слушай. Слушай историю о том, как замерзают дети в самых теплых с виду домах. И о том, что даже после самой долгой, самой лютой зимы, если очень сильно бороться, однажды обязательно наступает оттепель.