ГЛАВА 2. «Клиент»

Семь тридцать. Телефон на тумбочке задребезжал — не мелодия, вибрация, коротко и сухо. Экран загорелся. Незнакомый номер. Местный.

Он смотрел. Телефон дрожал на тумбочке, пододвигая стакан с водой. Вода колыхалась.

Затих. Через десять секунд — снова. Тот же номер. Экран мигал в темноте комнаты, шторы задёрнуты, свет от экрана лёг на потолок — белый, ровный, чужой.

Он протянул руку. Не к трубке — к кнопке сбоку. Выключил звук. Телефон продолжал вибрировать. Третий раз. Потом четвёртый. Экран гас и загорался. Он перевернул телефон экраном вниз.

Тишина.

Он лёг. Одеяло скомканное, подушка холодная. Потолок — трещина от угла к центру, пятно сырости. Квадрат на стене, светлее. Не помнил, что в рамке.

Лежал.

Телефон не звонил. Прошло двадцать минут. Может, тридцать. Он не смотрел.

Стук. Не в дверь — в стену рядом с дверью. Сухой, костяшкой, три раза. Ровно. Без спешки.

Он сел. Ноги на пол, линолеум холодный. Посмотрел на часы. Восемь сорок.

Стук — снова. Три раза. Тот же ритм.

Встал. Натянул свитер — тот, серый, со вчерашнего вечера. Ботинки у двери. Не шнуруя. Правый шнурок — узел. Штаны — те, в которых спал. Не переоделся.

Дверь. Щёлкнул замок. Открыл.

На пороге — женщина.

Лет пятьдесят. Лицо гладкое, ухоженное. Кожа не обветренная, руки не красные. Не из этого района. Пальто длинное, тёмно-серое, шерстяное. Воротник высокий. Кожаные перчатки. Сумка — чёрная, небольшая, держит обеими руками, прижав к животу. Пальцы белые — не от холода. От давления.

Волосы короткие, крашеные, без седины. Не стрижка из парикмахерской на углу. Серьги — маленькие, золотые. Туфли — чёрные, чистые, без следов копоти.

Она смотрела на него. Глаза карие, сухие. Не плакала. Плакала раньше — следы были: веки припухшие, краснота под ресницами. Но сейчас — нет. Сейчас держалась.

— Мою дочь убили, — сказала она. — Мне сказали, вы раньше были следователем.

Голос тихий. Ровный. Школьная учительница, которая объявляет отметки.

Он смотрел на неё. Не на лицо — на руки. Пальцы в перчатках сжимали ручку сумки. Костяшки белые. Кожа на перчатках тонкая, дорогая. У большого пальца левой — разошёлся шов. Нитка торчала. Чёрная на чёрном, но он видел.

— Заходите, — сказал он.

Она вошла. Остановилась в прихожей. Осмотрела — не любопытно, оценивающе. Кровать, стол, стул, шкаф. Бутылки не было — выбросил. Пепельница пустая — вымыл. Квадрат на стене. Окно, остовы цехов за забором.

Села на стул. Единственный. Поставила сумку на колени. Руки — поверх, пальцы сцеплены. Сумка между ней и квартирой. Барьер.

Он стоял у двери. Не сел на кровать. Не прислонился к стене. Стоял.

— Ирина Дмитриевна, — сказала она, — фамилию — как заполнение протокола. — Котова.

Он кивнул.

— Идите в полицию, — сказал он. — Там Костров ведёт. Молодой, грамотный. Найдёт.

Она молчала. Не шевелилась. Глаза — на нём, но смотрели сквозь. Не моргала.

Потом, тихо:

— Я была у него. Он меня не слушал. Он слушал только себя.

Он моргнул. Два раза подряд. Глаза защипало, он отвёл взгляд — в окно, на остовы цехов. Две секунды. Три. Потом повернулся.

— Расскажите, — сказал он.

Дочь. Мария. Двадцать три. Студентка. Факультет журналистики, последний курс. Жила одна — квартира на Заводской улице, снимала. Не общежитие, отдельная. Мать платила. Отец — помогал, когда не забывал.

Отец — Дмитрий Сергеевич Котов. Автосервисы. Три точки в городе, одна за городом. Родители в разводе — шесть лет. Мать ушла. Отец остался. Деньги — были. Внимания — нет.

— Он хочет замять, — сказала она. Голос не изменился — та же ровность, та же тишина. — Брезгует.

— Брезгует чем?

— Всем этим. Полицией. Разговаривать. Отвечать на вопросы. Его дочь убили, а он не хочет, чтобы об этом знали.

Она разомкнула пальцы. Сцепила снова. Костяшки белые.

— Я одна хочу знать, кто это сделал.

Он слушал. Стоял у двери, руки вдоль тела. Не скрещивал. Руки следователя — привычка: не прятать, не закрываться. Открытые ладони. Человек видит открытые ладони — доверяет. Он знал это двадцать лет. Делал автоматически.

— Мария жила одна. Друзья, подруги — были. Парень — был. Расстались. Месяца три назад. Он приходил. Два раза, мне говорила. Нормально. Без скандала.

— Имя парня?

— Денис. Фамилию не знаю.

— Кто-нибудь ещё приходил?

— Она не рассказывала. Мы говорили по телефону — раз в неделю, по воскресеньям. Она не жаловалась. Не из тех, кто жалуется.

— Что она рассказывала?

— Учёбу. Диплом. Стажировку в газете. Собаку подруги. Что устаёт. Обычное.

Она замолчала. Пальцы сцеплены. Глаза — на стене, на квадрате, где рамка. Смотрела, но не спрашивала.

Он ждал.

Она заговорила — не сразу. Пауза длинная, пять секунд, может, больше. Голос изменился. Стал тише. Не мягче — тоньше. Как нить, которую натянули, и она звенит.

— Она была такая живая. Всё делала быстро. Бегала, смеялась, ела на ходу. Она несла печенье в кармане куртки — всегда несла. Ела на ходу, как ребёнок. Печенье крошилось, карман был в крошках. Я говорила: «Маша, сядь и поешь нормально». А она смеялась.

Она не плакала. Голос ровный. Сухой. Но руки разомкнулись. Ладони легли на сумку — плоско, пальцы растопырены, как будто держали что-то и отпустили.

Он смотрел не на неё. На перчатки. Лежали на коленях, рядом с сумкой. Левая — у большого пальца шов разошёлся. Чёрная нитка торчала, загнутая. Он смотрел на нитку.

Тишина. Пять секунд. Десять.

— Двадцать тысяч в месяц, — сказал он. — Аванс — десять.

Она подняла глаза. Не удивилась. Не обрадовалась. Кивнула. Один раз.

Достала конверт из сумки. Белый, без надписи. Не запечатан. Открыла — пальцы двигались чётко, привычно. Внутри — деньги. Пятитысячные купюры. Новые, хрустящие. Она считала — не торопясь, губы шевелились.

Достала две бумажки. Протянула.

Он взял. Две купюры, сложенные вдвое. Сунул в карман свитера, не глядя. Остаток в конверте — она держала, протягивая ему.

Он не взял. Взял конверт из её рук, перевернул — деньги высыпались ей на колени. Купюры разлетелись — одна упала на пол. Он не поднял. Она не подняла.

— Аванс, — сказал он. — Остальное — по факту.

Она собрала деньги. Не суетливо. По одной, с колен, с пола. Сложила в конверт. Конверт — в сумку. Сумку застегнула. Руки — снова на сумке, пальцы сцеплены.

— Когда? — спросила она.

— Сегодня. Я схожу. Посмотрю.

Она встала. Стул скрипнул. Пальто расправила — машинально, рукой в перчатке. Провела по ткани, разгладила несуществующую складку. Туфли — чёрные, на полу, у двери. Надела, не наклоняясь — ступнёй, привычно.

— Спасибо, — сказала она.

Он не ответил. Просто открыл дверь. Она вышла. Шаги по лестнице — ровные, тихие. Дверь подъезда — щелчок. Тишина.

Он закрыл дверь. Встал. Две купюры в кармане свитера. Вытащил. Посмотрел. Новые, плотные, мелкая сетка водяных знаков. Положил на стол. Рядом — пустая пепельница, чистая.

Закурил. Стоял у окна. Остовы цехов. Снег. Серый свет.

Нитка на перчатке — чёрная, загнутая, торчала из шва. Он видел её.

Вышел в двенадцатом. Сигареты, зажигалка, ключи, деньги — в карманах. Куртка, капюшон. Ботинки зашнуровал. Оба. Узел на правом не развязал — некогда было, и незачем.

Шёл пешком.

Через двор — пустой, качели без сидений, столб без фонаря. Через проходной двор — гаражи, ржавые ворота, цепи. Через улицу — ларёк закрыт, решётка, замок.

Дорога — час. Можно было автобусом, двадцать минут. Он шёл. Ноги знали.

Забор с трещиной — прошёл вдоль. Ладонь по бетону. Холодный, шероховатый. За забором — остовы цехов. Рёбра, перекрытия, труба. Снег на ржавчине — серый.

Кто знал, что живёт одна. Кто приходил. Круг — сузить. Парень — есть, всегда есть. Родители в разводе — обе стороны могут прятать.

Думал коротко. Обрывками. Не задерживался на одной мысли. Ноги шли. Голова работала. Отдельно.

Река. Мимо. Чёрная, неподвижная. Лёд у берегов — серый, неровный. Посередине — вода. Не смотрел. Голова повернулась — на ходу, без замедления. Дальше.

Мимо автобусной остановки — стекло с трещиной, расписание без половины. Мимо магазина — тёмного, вывеска сорвана, один угол держится. Мимо пятиэтажки — окна, тёмные и жёлтые, балконы с бельём, спутниковые тарелки.

Заводская.

Пятиэтажка. Панельная. Швы между плитами — чёрные от сырости. Балконы — кто-то застеклил, кто-то нет. На втором этаже — бельё, мокрое, замёрзшее, торчит как флаг.

Подъезд. Домофон на стене — экран тёмный, кнопки без цифр. Сломан. Дверь приоткрыта, подложен кирпич. Не заперта.

Вошёл. Лестничная клетка тёмная, лампочка на первом этаже горит, на втором — нет. Пахнет сыростью, кошками, краской — старой, масляной, из подвалов.

Лестница. Ступени бетон, крашеные, краска облупилась. Перила холодные. Второй этаж. Третий.

Дверь. Обычная — деревянная, оббитая кожзаменителем, облупленным по краям. Замок — один, врезной, цилиндровый. Накладки нет. Щель — свет из квартиры не идёт. Тёмная.

Скотч на косяке — два куска, крест-накрест. Был опечатан. Сняли — следы клея на косяке, полоски серые, липкие. Края скотча рваные, кто-то драл быстро, не аккуратно. Не опечатана.

Он стоял. Рука в кармане — достал сигарету. «Ява», синяя пачка. Положил в рот. Не закурил. Держал.

Стоял у двери. Сигарета в зубах. Руки — в карманах куртки. Снег за окном на лестничной площадке не шёл, но было холодно, сквозило из щелей. Лампочка не горела. Тишина.

Дверь. За ней — квартира. Девушка, которая несла печенье в кармане куртки.

Он стоял. Не входил.