Глава 2. Первые дни

За неделю кулон стал частью Артёма — незаметно, как тень. Артём не думал о нём, но кулон думал об Артёме.

В пятницу утром Артём проснулся в шесть — без будильника, свежим, выспавшимся. Тело было лёгким, голова — ясной. Он побежал в Битцевском лесу — пять километров вместо обычных трёх, и не устал. Деревья казались зелёнее, небо — выше, воздух — чище. Артём бежал и улыбался без причины.

В редакции его ждал сюрприз: Сергей сказал, что шеф вызывает Артёма к себе.

— Не знаю зачем, — Сергей понизил голос. — Но заходил главный, спрашивал про тебя. И про твою статью.

Артём постучал в дверь кабинета главреда. Елена Павловна сидела за столом, очки сдвинуты на кончик носа, рядом — кружка с остывшим чаем. Листала его материал — медленно, с пометками на полях.

— Снегирёв, — она подняла глаза. — Я перечитала твою серию про парковки. Хорошо. Очень хорошо. Я даю тебе колонку. Еженедельную, на первую полосу. Тема — городская среда, но шире. Готов?

Артём кивнул. Внутри — никаких эмоций. Ни радости, ни страха. Спокойствие. Как будто камень на груди шептал: «Я уже знаю. Всё уже хорошо».

Лена ждала у двери.

— Ну?

— Колонку, — сказал Артём.

Лена улыбнулась — широко, тепло, и Артём впервые заметил, что у неё зелёные глаза и ямочки на щеках.

— Поздравляю, Снегирёв. Ты это заслужил.

Она положила руку ему на плечо — и кулон вспыхнул. Не больно, не горячо — просто стал теплее на полградуса. Артём посмотрел на Лену — и Лена посмотрела на него. Дольше, чем нужно. Глубже, чем обычно.

Вечером они пошли в кафе. Не свидание — просто кафе. Артём рассказывал о колонке, Лена — о налоговой реформе. Кулон грел кожу, и Артём говорил увереннее, чем обычно, и Лена смеялась чаще, чем обычно, и официант принёс им десерт на дом — «от заведения».

Артём провожал Лену до метро. На эскалаторе она сказала:

— Ты сегодня другой. Я не знаю, как сказать. Ты — больше. Не физически, а… как будто тебя стало больше. Ты был всегда тут, — она показала на уровне груди, — а теперь — тут.

Она подняла руку выше.

Артём не ответил. Кулон молчал. Но Артём подумал: «Она чувствует. Она не знает, что чувствует, но чувствует».

Дома он посмотрел на кулон. Спираль — глубже. Тепло — ровное, как дыхание. Артём лёг спать и увидел коридор. На этот раз — свет ближе. Дверь в конце — приоткрыта. Артём протянул руку — и проснулся.

---

В субботу позвонил Коля. Николай Снегирёв — двоюродный брат, на пять лет старше, жил в Коврове, работал на заводе, разводился с женой. Голос у Коли был хриплый и виноватый — как у всех, кто звонит, когда ему плохо, но не может сказать прямо.

— Тём, привет. Это Коля. Ты как?

— Нормально. А что?

— Да ничего. Просто… Папа сказал, что отец тебе… ну, что Виктор тебе… передал.

Артём замер.

— Передал что?

— Ну… ты знаешь. Камень. Кулон.

Артём не ответил. Тишина в трубке — длинная, тяжёлая, как пауза перед громом.

— Коль, ты про этот камень что-то знаешь?

— Знаю. — Коля кашлянул. — Папа рассказал. Давно. Мне было двадцать, я разводился в первый раз — ну, ты помнишь. Папа отвёл меня в сторону и сказал: «Коля, у нас в роду есть камень. Он переходит от отца к сыну. Он помогает. Но он берёт. Понимаешь?» Я не понял. Папа сказал: «Тебе он не достанется. Он идёт по линии Виктора. Но если когда-нибудь Артём будет… не собой — вспомни про камень».

Артём молчал.

— Тём, ты там? Ты его уже надел?

— Да.

Коля выдохнул — долго, медленно, как человек, который ожидал худшего и получил его.

— Сними, — сказал Коля.

— Почему?

— Потому что он не помогает. Он меняет. Папа сказал: Виктор после того, как получил камень — стал другим. Увереннее, сильнее, успешнее. Но — холоднее. Как будто что-то внутри выключили. Тёплую часть. Камень даёт — но берёт взамен что-то тёплое. Ты понимаешь?

Артём не понимал. Кулон грел кожу. Мир был ярким. Всё было хорошо.

— Коль, я не чувствую ничего плохого. Наоборот — у меня колонка, я бегаю по утрам, мир стал… лучше.

Коля помолчал.

— Ладно. Просто — звони. Если что-то пойдёт не так. Я приеду.

Артём положил трубку. Кулон лежал на тумбочке — тёмный, гладкий, тёплый. Артём посмотрел на него и впервые — впервые! — подумал: «А что, если Коля прав?»

Кулон не ответил. Но тепло — чуть усилилось. Как поглаживание. Как «всё хорошо, не думай об этом».

Артём не подумал. Лёг спать. Коридор. Свет ближе. Дверь — открыта. Артём шагнул — и проснулся.

---

Во вторник Артём шёл по Большой Дмитровке — просто шёл. Думал о ерунде: колонка, кофе, ботинки — нужны ли новые. Кулон — тёплый, ровный, незаметный. Как пульс.

Впереди — женщина. Незнакомая. Лет сорока, в сером пальто, с пакетом из «Азбуки вкуса». Шла навстречу. Мимо. И — остановилась. Обернулась. Смотрела — долго. Не как женщина смотрит на мужчину — как человек смотрит на свет. Прищурилась. Голова — набок. Как будто слушала.

Артём не понял. Прошёл мимо. Кулон — дрогнул. Тепло — усилилось на полградуса. Не больно — приятно. Как поглаживание.

Артём обернулся. Женщина — шла за ним. Медленно, не торопясь. Три шага. Пять. Десять. Потом — остановилась. Повернулась. Пошла — обратно. Прочь.

Артём стоял на тротуаре. Люди — мимо. Москва — шумела. Кулон — грел. Артём не придал значения. Просто — женщина посмотрела. Бывает.

Но кулон — знал. Кулон — запомнил. Кулон — уже работал. Не спрашивая. Не предупреждая. Тихо, незаметно, как радиация. Артём шёл — и кулон искал. Каждое тело — на улице, в метро, в кафе — кулон оценивал. Голодное — нет. Тёплое — нет. Подходящее — нет. Как сканер. Как — нюх.

Артём не знал. Артём шёл и думал о ботинках.