8:17 утра.
Лифт в Kodama Systems снова не работал. Рю поднял голову: лестничный пролёт уходил вверх, извиваясь в полумраке, как нотный стан с неправильно расставленными, затянувшимися паузами. Он вздохнул и начал подъем. Третья ступень скрипела особенно жалобно и пронзительно сегодня – возможно, из-за недавней влажности, а возможно, потому что всё в этом здании, включая его обитателей, медленно, но верно разваливалось на части.
Воздух пах старым деревом, пылью и едва уловимым запахом остывающего металла – аромат времени, потраченного впустую.
На площадке между вторым и третьим этажом, в пыльном луче света из зарешеченного окна, стоял одинокий фикус. На пластиковом горшке висела самодельная бирка из картона: «Я – Фикус-сан. Поливайте меня по понедельникам. Спасибо!». Сегодня была среда, и земля в горшке потрескалась, образовав причудливый узор, напоминающий карту неизвестной пустыни из старого, забытого вестерна. Листья фикуса были покрыты тонким слоем пыли и поникли.
Вдруг из-за спины:
– Рю-сан! – Голос был резким, пронзительным. Танака из отдела тестирования возник перед ним, будто материализовался из самой тени лестничного марша. Его лицо было бледным, а глаза за стёклами очков казались неестественно большими. – Вы уже видели новую политику безопасности? – Он понизил голос до конспиративного шёпота. – Теперь категорически нельзя подключать личные USB-устройства. Прямой приказ сверху.
– У меня нет личных USB, – автоматически, почти машинально ответил Рю, хотя в правом кармане его джинсов как раз лежала старая, потертая флешка с потёршейся надписью «Резервные копии. Проект „Волна“. 2018».
Танака моргнул несколько раз подряд, очень быстро, словно его веки передавали какое-то срочное, закодированное сообщение азбукой Морзе, которое Рю не был в состоянии расшифровать. Он просто стоял и смотрел, как тот моргает, и в голове у него звучала только одна нота – глухой, усталый ми-бемоль.
8:23. Рабочее место.
Стол Рю напоминал археологический раскоп, где культурные слои говорили о медленном упадке: верхний слой свежих бумаг, под ним – слой отчетов прошлого квартала, глубже – слой кружек с засохшим на дне кофе, и всё это покрыто тонким, бархатистым слоем пыли. На подоконнике, в аккуратной композиции, лежали три мёртвые мухи – он наблюдал за ними уже неделю, но убирать не спешил. В их неподвижности и совершенной, бьющей в глаза очевидности их конца было что-то успокаивающее. Они казались ему более честными, чем большинство коллег, чьи улыбки были такими же застывшими, но куда более сложными для расшифровки.
Внезапно воздух вздрогнул и раскололся от сладкого, удушливого запаха. Мизуки из дизайна прошла мимо, словно порыв тропического бриза, и поставила перед ним бумажный стаканчик с паром. Жидкость внутри была странного, неопределённого бежевого цвета, словно кто-то развёл в горячей воде акварель под названием «песок пустыни» и добавил туда каплю молока из пакетика, у которого завтра истекал срок годности.
– Вам нравится? – спросила она, склонив голову набок. Её глаза блестели с ожиданием одобрения, как у ребёнка, показывающего рисунок. – Это новый сорт из автомата на втором этаже. Называется «Эфиопский восход с нотами жжёного пластика». По-моему, гениально.
Рю молча взял стаканчик. Сделал маленький, осторожный глоток. На вкус это было похоже на то, как если бы он лизнул батарейку типа АА – та же едкая химическая кислинка, тот же привкус окисленного металла и тщетной попытки выдать это за нечто глубокое.
– Интересно, – вежливо сказал он, потому что слово «отвратительно» было бы социально недопустимо и потребовало бы долгих объяснений, на которые у него не было ни сил, ни желания.
Мизуки сияюще улыбнулась и упорхнула, оставив его наедине со стаканчиком, мухами и тихим отчаянием нового рабочего дня. Он отставил кофе в сторону, к самой дальней кружке. Туда, где его уже не было видно.
10:45. Утренний брифинг.
Конференц-зал пах, как микроволновка в пятницу вечером после разогревания чьей-то забытой рыбы. Воздух был спёртым и влажным. На большом экране горела первая слайд презентации с кричащей надписью: «Ключевые показатели эффективности (но не ваши)». Шрифт был настолько бездушным, что казалось, слова были напечатаны не чернилами, а выдавлены из тюбика с отчаянием.
– …и поэтому мы должны синергизировать кросс-функциональные парадигмы, – бубнил Огава-сан, водя лазерной указкой по сложному, бессмысленному графику. Красная точка от указки нервно дрожала и прыгала по линиям, напоминая комара, который вот-вот сядет кому-то на лоб и высосет последние капли крови, оставшиеся после вчерашнего.
Рю перевёл взгляд на потолок. Он насчитал ровно семнадцать трещин в побелке. Одна из них была удивительно похожа на карту Хоккайдо, другая, если прищуриться, напоминала профиль Джона Леннона. Он размышлял, не является ли это знаком, но никакого значения этому найти не мог. Как и всему остальному в этой комнате.
– Рю-сан!
Его имя прозвучало как выстрел в тишине. Он понял, что пропустил вопрос, только когда все головы в комнате повернулись в его сторону с синхронностью стаи сов на ветке. Десятки глаз смотрели на него с вежливым, стеклянным ожиданием.
– Вы будете курировать проект? – повторил Огава-сан. Его брови были приподняты в изумлённой полудуге.
– Да, – автоматически ответил Рю, ещё не до конца вернувшись из своего путешествия по трещинам на потолке.
– «Да» – это «да, я понял задачу» или «да, я согласен её взять»? – уточнил Огава-сан, и в его голосе зазвучали нотки легкого раздражения, тщательно замаскированные под профессиональную педантичность.
В этот момент вентилятор кондиционера с надрывным шуршанием выдул новую порцию воздуха, который пах старыми носками, пылью и едва уловимой, тщетной надеждой на то, что когда-нибудь этот брифинг закончится.
– Я сделаю, – коротко сказал Рю, хотя не был уверен даже в том, что это за проект. Он просто знал, что это единственная фраза, которая позволит всем повернуть головы обратно к экрану.
Огава-сан улыбнулся тонкими, плотно сжатыми губами – так, будто поставил аккуратную галочку в невидимом списке под названием «Подчинённые, которых я умею мотивировать». Красная точка снова забегала по слайду, и Рю снова погрузился в изучение географии потолка. Трещина-Хоккайдо, казалось, стала чуть длиннее.
12:30. Обед
В комнате отдыха микроволновка тихо, с глухим стоном ненавидела свою жизнь, разогревая чей-то рамен. Запах, поднимавшийся из-под пластиковой крышки, был сложным и неуловимым – он напоминал то ли общественный бассейн в жаркий день, толи влажное бельё, забытое в стиральной машине на неделю. Рю развернул своё бэнто: рис с желтоватым, больным оттенком, будто его варили в несвежем чае, два тонких, сморщенных кусочка лосося, которые своим цветом и фактурой больше напоминали картон, пропитанный жидкостью для копчения, и один неестественно розовый, почти флуоресцентный лепесток имбиря, сверкающий, как пластиковый драгоценный камень.
Танака придвинул свой стул так близко, что Рю мог не только разглядеть крошечную, навязчиво зеленую частичку чего-то, застрявшую между его передними зубами, но и почувствовать запах его дыхания – сладковатый, с оттенком молока и чего-то химического.
– Вы знаете, почему в туалете на втором этаже всегда так холодно, даже летом? – спросил он, размахивая палочками для еды, как дирижёр провинциального, очень плохого оркестра.
Рю молча покачал головой, отодвигая свой лосось в сторону риса.
– Потому что там изначально установили мощный кондиционер специально для бывшего CEO, – Танака понизил голос до конспиративного шёпота, – который любил… медитировать в особых условиях. Низкая температура, полная тишина. Теперь это, понимаете, не просто туалет. Это комната для духовных практик. По четвергам там даже проводят сеансы рейки для желающих. В половине второго.
Рю кивнул, размышляя, можно ли считать медитацией его собственные ежедневные пять минут уединения, когда он сидит в кабинке, уставившись в металлическую дверную защёлку, и надеется, что в эти триста секунд никто не попробует дернуть ручку снаружи. Возможно, это и есть его форма дзена. Дзен полного исчезновения в гуле слива и искусственной вентиляции.
Он отложил палочки. Аппетит исчез так же внезапно, как и появился Танака.
15:00. Код и тишина
Монитор мигал одиноким курсором в пустом файле, как сигнал бедствия с далёкой, забытой планеты. Рю печатал медленно, будто клавиши были раскалёнными:
def find_meaning():
# TODO: найти смысл (спросить у Огавы? проверить в документации?)
# Временное решение: вернуть None до следующего спринта
return None
За соседним столом Мизуки с жаром обсуждала что-то по телефону, вжимая трубку в плечо и размахивая стилусом:
– Нет, ты не понимаешь! Я говорю, если он не видит разницы между хроматической аберрацией и хроматической гаммой, то что мы вообще можем с этим сделать? Это же базовые вещи! Это как путать… путать саке с оконной бытовой химией!
Её голос, визгливый и полный праведного гнева, сливался с монотонным завыванием кондиционера в странную, диссонирующую мелодию офисного бытия. Рю потянулся к наушникам, чтобы заглушить этот шум, и только тогда осознал, что уже больше часа в них ничего не играло. Тишина внутри чашек была густой и абсолютной, словно вакуум.
18:45. Уход
Офис опустел, выдохся, как легкие после долгого дня. Воздух застыл, наполненный тихим гулом серверов и запахом остывшего пластика. Рю оставался последним – он всегда оставался последним, словно по негласному договору с самим пространством.
О проекте
О подписке
Другие проекты