Глава 12

Поначалу дорога кажется ужасно долгой и мучительной, но со временем Кристофер просто перестает ждать ее конца. Раздражающая и тянущая за душу мысль: «Когда же это закончится?» – отходит на второй план. Рана успевает немного поджить, затянувшись грубой корочкой, и уже беспокоит не так сильно. Впрочем, если она и начинает ныть, Олдридж может зацепиться за руку Джейсона. Тот еще ни разу не возразил, хотя, может, это и доставляет ему неудобство.

Бо́льшую часть пути они молчат, и между ними больше нет той враждебности и напряженности, что царила раньше.

– Теперь ты больше не выглядишь как кукла, – произносит Джейсон во время одного из привалов.

Крис, очищающий сосиски от пленки, отвлекается от своего занятия и поднимает на Джейсона удивленный взгляд.

– Что?

– Я говорю, что теперь ты… менее искусственный. Живой какой-то.

Это вызывает у Кристофера приступ смеха. Разумеется, он прекрасно понимает, о чем говорит волк. На экране и на публике он производит впечатление нарисованного. Макияж скрывает все недостатки, а камера и свет создают ощущение, что он вовсе не настоящий человек, а идеальный фарфоровый образ. Любые его взгляды и движения должны источать элегантность, быть точными и выверенными. Его вкус должен быть утонченным. Он не может позволить себе пить кофе с сахаром или с недостаточно пышной пенкой, пользоваться дешевым парфюмом и носить неидеально отглаженный костюм.

– Ну, я и не должен был казаться живым.

Джейсон приподнимает брови, протыкая сосиску остро наточенной палкой.

– В смысле?

– Когда ты лицо фармацевтической компании, ты не имеешь права быть неидеальным. Твоя кожа должна быть ровной и чистой, потому что любой, кто посмотрит на тебя, спросит: «А каким кремом пользуется этот человек? Может, он пьет какие-то витамины?» Ты не имеешь права болеть, потому что лекарства, которые производит твоя семья, не имеют изъянов. Так же, как и ты сам. Люди всегда будут говорить: «Если Олдридж не смог вылечить своего сына, как он вылечит нас?»

Очередная пленка от сосиски летит в пакетик, который они отвели под мусор. Крис не отдает сосиску Джейсону, вместо этого сразу откусывая половину, и Коуэлл издает возмущенный возглас:

– Эй! А ну, не есть раньше времени!

Крис довольно смеется и заканчивает с сосиской, которая была немного склизкой из-за того, что полежала два дня в рюкзаке. Он берет следующую и поддевает ногтем краешек упаковки.

– Должен же я хоть какую-то пользу семье приносить.

Джейсон хмурится: его волей-неволей закидывает в старое воспоминание, которое лишь слегка поблекло со временем, но на поверку остается все таким же болезненно-острым.

День клонится к закату, и лучи вечернего солнца делают маленькую комнатку с окошком оранжевой. Обычно она выглядит серой из-за бетонных стен и пола, в ней нет ничего, что притягивало бы взгляд. В вечерние часы все становится не так уныло.

Тельце, свернувшееся клубком в самом углу, кажется крошечным. Серый мех хвоста прикрывает босые ступни, пальцы на которых поджимаются от холода: на улице недостаточно морозно, чтобы хозяйка дома решила, что уже пора начинать тратиться на отопление этой части дома.

Ребенок, на вид лет десяти, лежит на грязном матрасе, который уже давным-давно просел и кое-где даже порвался, так что можно увидеть его поролоновые внутренности. Дрожь проходит по всему маленькому телу, но совершенно неясно, что ее вызвало: то ли это от холода, пробирающего до самых костей, то ли от страха.

Громыхание замка и протяжный скрип, похожий на чей-то крик о помощи, заставляют мальчика плотнее прижаться к бетонной стене, окрашенной оранжевым. Дыхание становится настолько частым и прерывистым, что можно невольно задаться вопросом: а не задохнется ли малец?

В комнату вплывает женщина. Она совсем не подходит здешней обстановке: ее идеально уложенные золотые волосы струятся по хрупким плечам, словно шелк. Открытое платье позволяет хорошо разглядеть фарфоровую кожу на них. Все ее движения кажутся плавными, полными элегантности и королевского достоинства. Легко оказаться во власти ее очарования, не стоит только смотреть в ее грязно-зеленые, почти коричневые, глаза. В них не найти ничего привлекательного – лишь жестокость, гнев и отвращение.

Комочек, сжавшийся в углу, скалит маленькие белые клыки, смотря на женщину исподлобья.

Взмах. Удар. Вскрик.

Биться головой о бетонный пол ужасно больно. Оба об этом знают.

– Ты ничего не можешь! Я столько тебя учила, но, кажется, ты совершенно необучаем! Ты можешь быть хоть немного полезен?

Тонкая женская ручка в перчатке оказывается неожиданно сильной. Изящные пальцы сжимаются на серебристых волосах, ногти даже через ткань царапают кожу. Мальчишку встряхивают, словно беспомощного щенка, не давая ему ни минуты на то, чтобы прийти в себя после первого удара.

– Я заплатила за тебя слишком много. Твоя мерзкая мамаша уверяла меня, что ты не ведешь себя как волчонок, но на деле я вижу обратное: дикое глупое зверье!

Попытка вырваться вызывает у женщины лишь еще более ослепительную ярость. Она хочет с размаху впечатать его в стену лицом, но останавливается, вместо этого сжимая его щеки пальцами.

– Завтра приезжает мой дорогой братец, и я надеюсь, ты будешь хоть немного полезен. Мой брат должен остаться доволен, или, клянусь богом, я вырву твои клыки, а хвост пущу на воротник. Ты меня понял, звереныш?

Попытка закивать не увенчалась успехом из-за крепкой хватки в его волосах.

– Я тебя не слышу, паршивец!

Проглотив слезы и собственную гордость, мальчик произносит:

– Да, хозяйка.

Из личного кошмара его вырывает требовательный голос избалованного мальчишки, который настойчиво просит прекратить подпаливать сосиски и, если ему их не жалко, отдать ему. Джейсон резко вытаскивает палку из огня и смотрит на то, во что она превратилась.

– Ну вот. Ты что, уснул? Ее теперь даже собаке не отдашь.

Крис бросает быстрый взгляд в сторону волчьих ушей на макушке у спутника и заливается громким смехом.

– Брось ее в огонь, раз уж решил уничтожить.

Джейсон кидает на Кристофера злобный взгляд, а потом действительно бросает несчастную подгоревшую сосиску обратно в огонь. Язычки пламени тут же обхватывают подношение, поедая его вместе с тяжелыми воспоминаниями.

– Я так понимаю, ты все прослушал!

– Ага.

Кристофер даже поражается такой наглости. Не слушает его, да еще так весело и просто это признает. Хоть бы сделал вид, что слушал! Он бы тогда спокойно забрал лишнюю сосиску себе.

– Так что ты говорил?

– Ничего!

Крис фыркает и забирает у Джейсона палку с готовой сосиской, злобно ее кусая, но тут же открывает рот, принимаясь хватать холодный воздух. Теперь приходит очередь Коуэлла смеяться и ловить на себе злобные взгляды Олдриджа.

Крис откручивает крышечку белого пузырька, смотрит внутрь долго и чуть задумчиво, а потом закидывает его в мусорный пакет. Пустышка ему ни к чему.

– Так и не расскажешь, что за таблетки?

Кристофер поднимает палку с земли и засовывает ее в огонь, перемещая угольки. Он молчит. Говорить об этом совсем не хочется.

– Потом.

Джейс больше не пристает, принимая ответ. Кристофер ему за это чертовски благодарен. Сил на подобное у него однозначно нет. О таком не говорят вслух. Голос отца в голове громко повторяет, что никто не должен знать. Крис не готов к последствиям, о которых предупреждал отец. Рассказ об этом словно может приблизить это, так что он предпочитает отмалчиваться.

– Пошли спать.

Олдридж со вздохом укладывается на земле, укрываясь тем самым пиджаком, в котором неделю назад сидел перед телевизионными камерами. Столько всего изменилось с тех пор. Если бы он сейчас посмотрел в глаза тому Кристоферу, которым он был, что бы они друг о друге подумали? Много всего, но мало хорошего.

Кристофер знает, что Джейсон сидит некоторое время у костра, но как долго – остается загадкой. Крис засыпает раньше, чем волк ложится. Ночь тихая и спокойная. А вот утро таковым Кристоферу не кажется. Возможно, было бы куда лучше совсем не пытаться отоспаться.

Глава 13

Крис открывает веки и тут же закрывает их обратно. Свет режет глаза, тело словно окунают в холодную воду. Озноб пробирает до костей, но футболка с нечетким логотипом заправки настолько мокрая от пота, что ее, кажется, можно выжимать.

Крис слышит, как рядом шевелится Джейсон, просыпаясь. Он встает, бродит вокруг, собирая вещи. Кристофер старается не двигаться. Кажется, с каждой секундой ему становится все хуже и хуже. Отвратительная тошнота подбирается к горлу, а кости ноют, словно их ломают.

Кристофер чувствует, как его плеча касается чужая ладонь. Он приоткрывает глаза и смотрит в лицо Джейсону, пытаясь собраться с силами, чтобы сообщить, как ему плохо. Настолько, что он, наверное, сейчас умрет. Джейсон, судя по обеспокоенному лицу, понимает это и без слов. Он исчезает на пару мгновений и появляется рядом снова всего через секунду с бутылкой воды.

Как только Джейсон пытается его приподнять, Кристофер чувствует резко возрастающую тошноту, и вскоре его вчерашний ужин оказывается на траве. Коуэлл убирает мокрые от пота волосы с его лица и прикладывает к губам горлышко бутылки.

Через некоторое время ко всему уже имеющемуся добавляется головная боль, все его тело трясется, сердце заходится в бешеном ритме. Крис не сдерживает болезненных стонов. На лоб ложится мокрая тряпка, она обтирает его лицо, но это приносит лишь временное облегчение. И Кристофер, и Джейсон понимают, что сегодня они путь не продолжат.

Лучше ему не становится: каждая секунда тянется словно вечность, а боли только усиливаются. Кажется, Кристофер совсем скоро сойдет с ума. От мучительных ощущений некуда деться: в его теле раскрываются все новые и новые бутоны боли. Если бы у кого-то внутри разрасталось дерево, он чувствовал бы себя точно так же. Холодный огонь окутывает тело, заставляя выть и биться в агонии.

Он теряет счет времени, не знает, сколько он уже мучается, сколько Джейсон придерживает его, когда Кристофера в очередной раз выворачивает наизнанку. Давно уже пустой желудок сжимается от болезненных судорог.

Готовое вот-вот вырваться из груди сердце словно пронзают раскаленными иглами. Глаза застилает пелена, и он не может сдержать дрожь. Тем не менее к концу дня у Кристофера не остается сил даже на то, чтобы стонать.

Ночь проходит без сна: невозможно даже провалиться в спасительную тьму. Липкий страх все время вырывает его обратно, заставляя хрипло вскрикивать, жаться к другому человеку. Точнее, к зверочеловеку. Такого с Кристофером не происходило никогда. Но сейчас подобная компания кажется лучшим из всего, о чем он только может мечтать, потому что каждую секунду тепло чужого тела спасает от холода, поселившегося внутри.

Кристофер не может с гордостью заявить, что ни разу не заплакал. Нет, он совершенно точно рыдает и просит ему помочь, пока на это есть силы, но он сам не замечает, в какой момент замолкает, обреченно переживая один из самых болезненных моментов своей жизни.

На следующий день лучше не становится. Крис теряется в реальности, утопает в ядовитом ужасе. Он бесконечное количество раз пытается встать на ноги. Бесконечное количество раз вздрагивает, когда его касаются чужие руки, и бесконечное количество раз обещает, что совсем скоро встанет. Вот прямо сейчас, ему просто нужна еще одна попытка. Клянется, что никто даже не поймет, что ему плохо. Ответ услышать невозможно, он звучит словно из другой комнаты, и кажется, что в уши Крису натолкали ваты. От этой неопределенности становится лишь хуже. Неясно, что будет в следующее мгновение, прибавится ли к старой боли новая, еще более острая.

Легче становится только к вечеру, когда разум проясняется и Крис может хоть немного двигаться самостоятельно, несмотря на то что кости все еще невыносимо ломит. Он держит в руках бутылку с водой и медленно пьет, пока сидящий около костра Джейсон помешивает в какой-то кружке суп быстрого приготовления.

Крис есть не хочет, но Коуэлл его не спрашивает, просто методично кормит с пластиковой ложки. Приходится делать большие перерывы, чтобы суп не запросился обратно. Джейсон не задает вопросов.

– И что, тебе совсем не интересно?

Крис хрипит, не узнавая собственный голос, и Джейсон окидывает его скептическим взглядом.

– А чем тут интересоваться? Я что, ломки никогда не видел?

Кристофер приподнимает брови слегка возмущенно, считая своим долгом возразить:

– Это не ломка, а синдром отмены.

– Одно и то же. Когда приводили слишком буйных новичков, их просто подсаживали на наркоту. Если не слушаешься – остаешься без дозы. Их примерно так же ломало, как тебя, только сильнее.

Крис кивает и тут же морщится от головной боли: она возвращается резко, словно его со всей силы ударили молотком.

– Меня больше интересует, почему ты все время порывался встать.

Крис молчит некоторое время, а потом, прикусив губу, отвечает:

– Помнишь, я говорил, что я не имел права болеть? Однажды я с температурой под сорок должен был разговаривать с десятками гостей на каком-то приеме, организованном отцом. Одна женщина заметила, что я плохо себя чувствую. Когда она подошла к отцу и выразила беспокойство, тот, конечно, отпустил меня с приема, но… Он был очень недоволен.

Кристофер приподнимает брюки, демонстрируя покрытые шрамами икры. Некоторые из них пересекают друг друга, сложно даже найти живое место. Крис опускает штаны, чувствуя себя так, словно разделся перед Джейсоном догола, но у него есть тайны и похуже, чем какие-то жалкие следы на коже.

– Понятно. Значит, никаких болезней для детей семейства Олдриджей?