Карта пациента № 2

Клиническая депрессия —

это не грусть и не слабость.

Это когда даже дыхание – усилие,

а утро – не начало, а продолжение конца.

Она крадёт вкус, свет, время —

и оставляет тишину,

которая говорит громче любых слов.

Кто-то скажет, что плохие дни случаются. Что жизнь как извилистый путь со взлетами падениями и нужно принимать ее такой, какая она есть. И что бог не дает испытаний больше, чем ты способен вынести.

Но не в этом случае.

Мой мир рухнул в день рождения, в двадцать пять лет.

Счастливая девушка София Романова, у которой есть все: любящие родители, здоровая и бойкая бабушка, старшая сестра и двое племянников. А еще оконченное высшее, по направлению кадастры, успешно отслуженная магистратура и работа по специальности. А еще хобби, глупо и не прибыльное, зато душа отдыхает в нем, как нигде больше.

От второй бабушки, нам с сестрой досталась квартира, которую мы продали и честно поделили деньги. Я внесла первый ипотечный взнос, Васька открыла свой салон красоты.

Чем не жизнь?

Тебе двадцать пять, ты молода, красива, счастлива и в перспективе целая жизнь со всеми ее тайнами и очарованиями. С поиском того самого, с путешествиями, на которые потихоньку копится и преданными друзьями.

Может и не стоило так сильно радоваться, чтобы небеса не позавидовали и не отняли все это?

Свой пятничный юбилей я отметила после работы с друзьями в баре, засиделась, напелась, выпила и обложенная цветами и подарками, ехала на такси в деревню.

Ну как в деревню. А бабули загородный дом, построенный еще дедом и на большую семью. Там и решено было встретиться всем табором, чтобы на выходных отметить важную дату младшей Романовой в семейном кругу.

Судьба, она милостива. Она часто посылает нам знаки, чтобы таящийся за угол злой и жестокий Случай не стал потрясением. Но как часто мы это замечаем?

Сначала возле ресторана долго не приезжало такси. В приложении машинка двигалась-двигалась, кружила-кружила, да и отменилась по просьбе водителя. Потом едва ли не двадцать минут искался новый автомобиль, да и понять людей можно, на дворе час ночи, а ехать в пригород минут сорок.

Я была беспечна, но неумолима. Наконец, дождалась перезаказанный с эконома на комфорт ниссан и загрузилась в в салон.

На выезде попали в пробку. Авария впереди, две фуры столкнулось. Какой кошмар, ползли мы вместо положенного времени два часа, я даже чаевых накинула водителю. Видно, устал человек, а тут стресс.

Плюс, от обилия цветов в замкнутом пространстве, меня укачало.

У родной калитки уронила ключи, искала на наощупь и материлась.

Но нашла же, и ничего не заподозрила.

Шла, покачиваясь, собака молчала, да и не было ее на цепи. Наверное, пацаны, уговорили маму с бабушкой и домой кабеля затащили. Жалостливые пупсы и хитрющие. Моя школа!

Дверь распахнулась легко, и, зайдя в тамбур, я разулась. Ветер мотнул входную, пока я отпирала внутреннюю дверь в дом, и бахнул ей нараспашку о стену.

– Полкан, блин. Ты чего у двери разлегся?

И спас меня пес. И хитрость племянников… а зачем мне такое спасение?

Угарный газ не имеет ни запаха, не вкуса. Это потом сказали, что в вент-канал котла то ли птица сдохшая упала, то ли крыса, но закупорило его знатно.

А газ копился, и окна закрыты, потому что май холодный выдался и отопление работало хорошо…а вентиляция плохо.

Я споткнулась о пса на входе, но тот не пошевелился. Сев на корточки, потрясла…холодного пса.

Ветер настойчиво мотал входную двери, подвывал не хуже Полкана на проезжающую машину и выл, словно призывая меня развернуться.

Голова пошла кругом, протрезвела я быстро и трясущейся рукой закопалась рукой в сумку, теряя и вываливая все ее содержимое. Зажигалка в руки легла сама, и мне просто повезло, что это был не бытовой газ. Огонек щелкнул и мгновенно потух.

Я схватила телефон, пса за ошейник и вылетела пулей на улицу. Со страху позабыла все номера нужных служб и просто набрала 112.

Что было дальше, помню плохо.

Войти внутрь не было возможности, поэтому я побежала по кругу и подхваченной лопатой принялась разбивать окна первого этажа.

Господи, если ты есть, если я просто паникую и Полкана траванули добрые соседи, если я порчу имущество бездумно, пусть! Все оплачу, все восстановлю, все клумбы от осколков очищу, только бы пустые были страхи.

Но я училась на строительном, пусть и не в полном смысле. Технику безопасности нас Травнин а БЖД заставил вызубрить, как Отче наш.

Мне было страшно, потому что внутри было тихо. Никто не сунулся в окно, не наорал на дуру непутевую, на бестолочь криворукую.

Раздолбав все стекла, я замерла с лопатой в руках и не знала, что делать дальше. На соседних участках, привлеченные шумом проснулись соседи, а в доме молчали. Я же застыла, ожидая шума сирен, и вздрогнула, услышав их. Тут же побежала распахиваться ворота.

Первой приехала скорая. Меня выслушали… но в дом мы пойти по прежнему не могли. Из калиток на улице начали выглядывать соседи, но никто не вышел и не пристал с вопросами. Наверное, просто вид у меня был такой, что себе дороже.

Газовщики приехали спустя пару минут после скорой и, натянув маски, выслушивая на ходу мои пояснения, вошли в дом.

Я стояла с той самой лопатой у дверей. Рядом со мной был врач и периодически тревожно поглядывал.

Мужчина в возрасте вышел из дверей тогда, когда от нервного напряжения я уже не слышала ничего, кроме собственного пульса. Он стянул маску и посмотрел на меня виновато. Этот взгляд я сразу распознала и вцепилась рукой в плечо стоящего рядом медика.

– Угарный был, почти сошел через выбитые вами окна, но чтобы нормально зайти, нужно еще хотя бы четверть часа.

– Так… так надо моих выводить, – уже понимая непоправимость случившегося, но цепляясь за надежду, прошептала я. – Они же… там же…

– Выживших нет, – крикнул кто-то из дома, и я покачнулась. – Семь человек, блять. Мужик с бабой со второго теплые еще, а дети…

– Серый, пасть закрой! – зло побурев рявкнул разговаривающий со мной газовщик. Я качнулась, и никто не успел подхватить кулем рухнувшее на землю тело.

***

Мартынов рефлекторно наклонился, пытаясь подхватить потерявшее сознание девушку, но его опередил врач. Этого парня Артем знал и уважал. Молодые врачи они что, они в Москву тянутся, к славе и деньгам, словно это там всех ждет да у порога.

Селевин Слава не такой был, отучился, защитился, на заочку дальше пошел, да и нанялся в скорую. Хороший парень, взгляд у него цепкий, руки чуткие и сердце пока еще не очерствевшее от увиденного. Да и, дай бог, не очерствеет. Что это за доктор, у которого самого хоть каплю от чужой боли не болит. Не стоит перенимать все на себя, так и тронуться недолго, но понять, краешком чужой проблемы коснуться. Это да.

– Слав, обморок?

– Да, Артем Вячеславович, сердце зашлось. Вы уж простите, но в чувство я ее не буду приводить.

– Да ясное дело, ты бы еще ей кольнул чего усыпительного. Ох, и гадкое дело…

Селевин поднял с земли бледную до синевы девушку и двинулся к скорой, чтобы уложить ее на носилки в машине:

– Сам хотел. Там точно нет живых? Все же…

– Нет, задохнулись они все во сне. Дрянь, аж мутит. Не против, закурю?

– Кури, – расщедрился парень и, сделав девушке укол седативного, проверил ее состояние и рядом сел, ноги вытянув. – Але, Свет, труповозку вызывай, штуки три. Да, угарный. Девчонка своих нашла, не полезла, но от шока отрубилась. Палату приготовьте, в неврологию ее, наверно, как бы не инсульт ее потом накрыл. Да, дождусь и приедем.

Трубка замолчала, и все замолчали.

Так, в тишине мужчины смотрели, на словно вымерший дом. Нет, конечно, в нем слышался шум переговаривающейся бригады, которая рыскала по комнатам, ища причину утечки, но это не мешало дому быть…вымершим.

– Извините, мужчина… – голос бабули нарушил это тягостное молчание. – Я соседка и подруга Семеновны, хозяйки дома, могу я узнать, что случилось? Они тут всей семьей собрались, чтобы день рождения младшей Машкиной внучки отпраздновать, даже правнуки… Сонюшка!

Двери задние были настежь в газели открыты, на краю их и сидели фельдшер, и девушку было видно так же хорошо.

Артем Мартынов затушил окурок, да в карман сунул. Не гадить же здесь, на душе итак мерзко. И во рту мерзко, да не от табака, а от ситуации. Оно, когда подробности узнаешь, еще гаже становится.

– Бабуль, давайте потом. Нам еще одного обморока не хватало.

– Или сейчас скажешь, или душу всю вытяну, – с шоком старушка быстро справилась.

Врач и спасатель переглянулись.

– Газ угарный, никто не выжил, – буркнул Артем Вячеславович.

Новость эта, едва с ног женщину пожилую не сбила, но она рукой о скорую оперлась, а вторую руку к груди прижала.

– А Сонька?

– Из города приехала, о пса споткнулась, да нас вызвала. Окна разбила, чтобы газ вытравить. Все правильно она сделала, хоть и поздно. Может часами тремя ранее, оно и помогло, да вот…

И снова это молчание, уже на троих разделенное.

– Мальчик, – наконец, позвала врача старушка.

«Мальчик» почти под тридцатку вздрогнул и повернулся.

– Ты это… напиши мне на бумажке, куда Соньку повезешь, в какую больницу. Вещи хоть потом соберу передам…навещу.

– Напишу, бабуль, напишу. Сейчас.

Горе накрыло улицу сверху до низу, никто не злословил, не ругался, не перешептывался. Глазами общей боли смотрели люди на бригаду «труповозки», которая одно за другим выносила из дома тела, да грузила их и увозили.

Когда понесли детей, ветерок край белой тряпицы с лиц их сдул и слезами стояла захлебывалась та самая соседка, подруга детства.

– Да что же это делается, Семеновна. Упокой душу грешную…

Мольба и слезы, и чем ты еще поможешь?

***

Пробуждение прошло неприятно. И это слабо сказано.

Испугаться где нахожусь, я не успела. Благо больницы типовые и не узнать их не получится при всем желании.

А вот сперва пришло непонимание, почему я в больнице?

Почему в руке капельница, и тело. Тело было мягко, но непреклонно зафиксировано на кровати, словно я умалишенная на привязи.

Палата была мала, безлюдна и тиха. В окно пробивался майский свет, обещающий скорое лето, а собачий лай вдалеке обрушил шквал воспоминаний.

Я дернулась, застонала и выгнулась дугой.

«Никто не выжил!»

Мама, папа, сестричка, малыши мои, бабуля.

Небо рухнуло на землю, всадило мне осколки в каждую клетку тела.

– МАМА! ПАПА!

Я орала, рыдала, захлебывалась слезами и соплями. Дергалась, привязанная к койке.

Когда боли внутри стало так много, что она даже воздух вытеснила из легких я взвыла, как раненый зверь.

Зачем мне жить? Вот просто зачем?

Все, все мои любимые, близкие и родные в один день лишились жизни.

Распахнутую дверь палаты просто не слышала. Не видела, как ко мне кинулись два санитара, придавливая к матрасу, а вбежавшая за ними медсестра со шприцом в руке, прямо-таки с разгона вогнала иглу в бедро.

Но что такое боль от укола, когда душа рассыпается на части?

Вырубило не скоро. Я всхлипывала, стонала и металась. Звала близких, просилась к ним и поскуливала под присмотром медперсонала.

Двое крепких парней, работавших тут санитарами переглянулись.

Тяжело это. Одно дело наркоманы в ломке, шизики какие, или алкаши с белочками, а тут девочка молодая, всех и разом потеряла. Такое даже им видеть больно.

***

Дни потянулись серой лентой беспросветного отчаяния. Не знаю на чем меня держали, но работала эта штука качественно.

Боли не было.

Просто все краски вокруг выцвели и потеряли свою привлекательность.

Просто вся еда стала на одну температуру и вкус.

Просто ни холода ни жара я не чувствовала.

Я просто ничего не чувствовала, витая в своих воспоминаниях о семье, которая была жива.

Они сидели со мной в палате, все вместе, травили байки. Они выходили со мной в коридор, когда мне позволяли пройтись, но под присмотром. Они ели со мной, спали и просто были. Только они были в цвете, только от их прикосновений ощущалось тепло.

Остальных я игнорировала. Их не было.

Серыми тенями мимо скользили врачи, пациенты и санитары.

Их прикосновения проходили сквозь меня, словно они призраки, но очень хотят быть живыми.

И голоса реального мира доносились как через вату.

Я ела, что дают, пила, что наливают. Таблетки глотала, уколы терпела и даже санитарную комнату посещала.

Со мной пытались говорить, меня пытались тормошить. Приходила наша соседка, бабушка Серафима.

Она на мгновение обрела яркость и цвет, правда плакала много и смотрела жалобно, а потом рассказала, что взяла на себя организацию похорон и снова для меня провалилась в мир серости, затерявшись на фоне других таких же теней.

Похорон? Каких похорон?

Вот моя семья, все в одной палате, улыбаются назидательно, как очень глупенькой и молчат. Но рядом же. Я могу их потрогать обнять и поговорить. Глупости. Это иллюзии, они хотят меня запутать. Но я умнее, я не позволю.

***

Профессор Терехов Михаил Степанович не любил такие случаи. В особенности потому, что не знал, как при них помочь, чтобы все исправить.

Вот и сейчас. Старушка напротив пришла, казалось, и сама не знала зачем. Девушка, почти месяц назад попавшая в их отделение стала настоящим камнем преткновения. Физически она была здорова, фактически же… все ломаются и тут более чем оправданный случай для того, чтобы остаться в их отделении пожизненно.

– Серафима Григорьевна, я правда не знаю, что вам еще сказать. Вы же сами все знаете и все видели. Вы настояли, что девушку нужно взять на похороны, я согласился, ведь шоковая терапия могла пройти успешно.

Он снял с себя очки и, проигнорировав специальную тряпочку, подтащил к себе край халата и принялся вытирать линза, как привык. По старинке.

– Я помню, Михаил Степанович.

Бабуля комкала в руках тканевый носовой платок, надломлено кивая практически на каждое его слово.

– И в чем то она действительно помогла, вектор внимания девушки сместился. Раньше мы все были для нее фоном, а реальными образы близких. Сейчас же призраками стали погибшая семья, наша же окружающая обстановка стала действительностью.

Помогло. Сильное слово.

София была отпущена под присмотром санитаров и под ответственность главврача и Серафимы, чтобы проводить близких в последний путь. Ступор, поглотивший ее полностью спал ровно в момент, когда крышки гроба начали заколачивать. Разметав ритуальщиков, как щепки, она рыдала и сдергивала крышки, крича, что они задыхаются, что нельзя так, и они умрут без воздуха.

Оттащили, скрутили.

На кладбище, не прекращая рыдать, девушка пыталась спрыгнуть в могилу и требовала, чтобы ее закопали вместе с семьей.

Жутко.

Когда санитары рассказывали это Терехову, у него по спине холодок полз.

Но делать что-то нужно.

С ней работали психологи. Соню, считай за шкирку вытаскивали из этого состояния и вот добились более менее стабильного результата. Она и раньше не была буйной, только после первого пробуждения. А сейчас и вовсе спокойна, только иногда дергалась, словно ее за плечо трогали, хотя рядом никого. И оглядывалась, могла говорить с воздухом.

– Мы сделали все, что могли и даже больше. На снижении дозы препаратов она среагировала хорошо, с врачами на контакт пошла. В бытовых вопросов проблем нет. И я принял решения о том, чтобы раз в пять дней отпускать ее домой. Но с ней обязательно должен кто-то быть. Лекарства мы выдадим, что нужно будет докупите, чтобы в эти дни она не забывала их принимать. И желательно, нет, обязательно, одну ее не оставлять. Ни в коем случае.

Женщина вскинулась, затрясла головой так сильно, что слезы на морщинистых щеках отделились от кожи и разлетелись дальше ее цветастого платья.

– Конечно, конечно. У Сони квартира своя, с ней мы с дочкой будем жить по очереди. В дом мы ее не повезем, может в квартире, оно лехче пойдет. Спасибо доктор, мы будем очень-очень приглядывать. Если нужно, к себе заберем! Не волнуйтесь, все сделаем! Спасибо, доктор!

За старушкой закрылась дверь и открылась снова практически сразу, чтобы впустить старшую медсестру со стопкой карт и документов.