Глава II

Звук этот был негромким, сухим и коротким, но в звенящей, мертвой тишине замерзающего леса он прозвучал как выстрел. Он мгновенно разорвал ту вязкую, обманчиво-сладкую пелену небытия, в которую я уже почти с головой погрузился. Инстинкт жизни, слепое, животное цепляние за существование, неподвластное никакому разуму и никакой философии, заставил меня вздрогнуть. С неимоверным усилием, физически ощущая, как ломается ледяная корка на ресницах, я приоткрыл глаза.

Сначала мне показалось, что это морок. Предсмертная галлюцинация угасающего мозга, решившего напоследок позабавиться надо мной. В нескольких шагах, прямо на фоне снежного, тускло мерцающего в свете невидимой луны сугроба, стоял человеческий силуэт.

Я попытался приподняться на локтях, но руки, чужие, одеревеневшие, скользнули по насту, и я снова откинулся на снег, судорожно глотая обжигающий воздух. Силуэт качнулся и бесшумно, с какой-то кошачьей, текучей грацией шагнул ко мне.

Это была девушка. Высокая, стройная, она казалась почти неестественно тонкой в своей старой, длинной свитке, подпоясанной обыкновенной пеньковой веревкой. На голове ее был небрежно, по-деревенски повязан темный шерстяной платок, из-под которого, назло морозу, выбивались тяжелые, светлые пряди волос, припорошенные снегом. Она носила эти жалкие, грубые лохмотья с таким бессознательным, царственным величием, какого я, клянусь богом!, никогда не встречал ни в одной из наших блестящих петербургских гостиных, где дамы закованы в шелка и китовый ус. Она наклонилась надо мной. Тусклый, рассеянный свет звезд, отраженный от белой равнины, упал на ее лицо. И в этот миг я перестал дышать.

Я увидел её глаза.

Господи, что это были за глаза! Они были зелёными. Но не того блеклого, мутного, болотистого цвета, который мы привыкли называть зелёным у людей обыкновенных; нет, это был яркий, глубокий, пронзительный изумрудный оттенок. Это был цвет весенней дубравы, цвет самой первозданной жизни, властно бросающей вызов окружающей зимней смерти. В них горел какой-то внутренний, дикий фосфорический свет.

Но более всего меня поразило выражение этого взгляда. В нём напрочь отсутствовала та пришибленность, та заискивающая, суетливая покорность, что веками вбивалась в крестьянскую кровь розгами и нуждой. Она не смотрела на меня как на «барина», которого нужно бояться или спасать из долга. Она разглядывала меня с пытливым, почти звериным любопытством, смешанным с легкой, снисходительной насмешкой — так сильный, свободный лесной зверь смотрит на жалкую, запутавшуюся в силках комнатную собачонку! И вместе с тем в глубине этих невозможных зелёных глаз читалась такая древняя, интуитивная мудрость, что мне вдруг стало мучительно стыдно за свою беспомощность, за свой нелепый полушубок, за всю свою хвалёную городскую спесь.

— Чи ты сдурел, паныч, в такую пору под колодой спать? — раздался вдруг ее голос.

Он был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой, но чистым, как звон капели по весне. В её выговоре слышались те самые местные, певучие нотки, причудливая смесь малороссийского и полесского наречий, но звучали они не грубо, а как-то органично, словно голос самого этого леса.

Я попытался ответить, сказать какую-нибудь спасительную пошлость, поблагодарить или попросить о помощи, но челюсти мои свело судорогой; из горла вырвалось лишь жалкое, нечленораздельное мычание.

Она тихо, беззлобно усмехнулась.

— Околеешь ведь, дурной человек, — сказала она просто и, перехватив моё тяжелое, неподъёмное тело за отвороты полушубка, резко дёрнула вверх.

Я поразился силе, скрытой в её тонких руках. С трудом перебирая ватными, не слушающимися ногами, я кое-как принял вертикальное положение, тяжело навалившись на неё. От ее свитки пахло дымом костра, сушёными травами и еще чем-то неуловимым, свежим — так пахнет талый снег и древесная кора.

— Иди, — скомандовала она, подставляя мне плечо. — Тут недалече. Только ногами передвигай, не висни, як мешок з половой. Я ж тебе не коняка.

И мы пошли. Точнее, пошла она, а я, спотыкаясь, хрипя и проваливаясь по колено в снег, потащился следом, судорожно вцепившись в ее грубый рукав.

Этот путь сквозь ночную чащу показался мне бесконечным кошмаром. Лес, еще недавно бывший моим убийцей, теперь расступался перед ней. Она шла уверенно, ни на секунду не задумываясь о направлении, словно видела в кромешной тьме или читала невидимые мне знаки на стволах деревьев. Она скользила между занесёнными снегом буреломами так легко, будто снег совершенно не держал её.

А я шёл и думал (удивительное свойство человеческого мозга — цепляться за рефлексию даже на краю могилы!), до чего же жалки мы, венцы творения. Мы покорили стихии на страницах своих книг, мы придумали паровозы и телеграф, мы рассуждаем о высоких материях в тёплых кабинетах, потягивая коньяк. Но стоит выдернуть нас из нашей искусственной скорлупы и бросить один на один с истинной, дикой природой — и мы превращаемся в ничто. Скулящие, беспомощные куски мяса, обреченные на смерть без помощи вот такой лесной дикарки, которая, вероятно, и читать-то не умеет, но знает законы бытия куда лучше любого профессора философии.

Противопоставление двух миров: моего, насквозь фальшивого, гниющего изнутри человеческого муравейника, и её, жестокого, но честного и вечного леса, предстало передо мной со всей ясностью.

— Куда... куда мы идем? — выдавил я наконец, когда дыхание немного вернулось ко мне. Губы едва шевелились.

— До хаты, — коротко бросила она, не оборачиваясь. — Трошки осталось. Не балакай, силу береги.

Спустя четверть часа (а может, и час — время потеряло для меня всякий смысл) тёмная стена ельника вдруг расступилась. Мы вышли на небольшую, плотно укрытую со всех сторон поляну. У подножия огромного, вывороченного с корнями дуба, образуя с ним единое целое, чернело низкое, приземистое строение. Это была даже не изба, а скорее полуземлянка, вросшая в землю по самые крошечные, затянутые бычьим пузырем окошки. Крыша, густо засыпанная снегом, сливалась с сугробами; лишь тонкая струйка сизого дыма, вырывавшаяся из прохудившейся трубы, выдавала присутствие жизни.

Девушка толкнула тяжелую, обитую шкурой дверь, и мы ввалились в спасительный полумрак.

В лицо мне ударило волной густого, тёплого воздуха. Запах сухих грибов, полыни, зверобоя и старой золы закружил голову. Силы, поддерживаемые до этого лишь адреналином и страхом, мгновенно покинули меня. Ноги подкосились, и я, не удержавшись, рухнул на глинобитный пол прямо у порога. Сквозь мутную пелену полуобморока я слышал, как она задвинула тяжёлый засов. Затем послышалось шуршание, чирканье кресла, и в углу, в большой, сложенной из дикого камня печи, робко занялся огонёк.

Она бросила туда охапку сухого валежника, и пламя, весело гудя, осветило внутренность жилища. Это было странное, первобытное логово. По стенам развешаны были пучки сушеных трав, какие-то корешки, шкурки мелких зверей. В углу стояла грубая деревянная кровать, застеленная овчинами; посреди комнаты — тяжелый чурбан, заменявший стол. Ни одной иконы в красном углу, ни единой приметы того крестьянского быта, к которому я привык у Трофима.

Девушка подошла ко мне. Скинув свой платок, она наконец предстала передо мной в полном свете огня. Волосы ее, густые, светлые как солнце в знойный день, рассыпались по плечам. Кожа, не тронутая городскими белилами, имела тот смуглый, золотистый оттенок, который дарит только солнце и ветер. Но главное — глаза. Теперь, в отблесках пламени, они казались не просто зелёными; они колдовски мерцали, меняя цвет от темного малахита до прозрачного хризолита.

Она грубовато, но ловко стащила с меня обледенелый полушубок, стянула сапоги, портянки. Её пальцы, жёсткие, с обломанными ногтями, растирали мои окоченевшие ступни с такой силой, что я застонал от боли и возвращающегося кровообращения.

— Терпи, паныч, терпи, — приговаривала она, усаживая меня ближе к огню и накидывая мне на плечи какую-то колючую, жёсткую шкуру. — Бачь, як посинел. Ще б немного, и волки б твои кости глодали. От чого вас, городских, в пущу тянет? Сидели б у своих тёплых печках, чай пили... Ни, прутся в лес, а потом воют.

Она принесла в глиняной кружке какого-то горячего, обжигающего губы варева — не то чая из трав, не то ягодного отвара. Я пил его жадными, большими глотками, чувствуя, как тепло огненной змеёй разливается по желудку, разгоняя ледяной озноб.

Я смотрел на неё, сидящую на корточках у огня и подбрасывающую ветки. Огонь играл на ее лице, подчеркивая высокие скулы и упрямую, гордую линию подбородка. В ней не было ни капли той жеманной, вымученной красоты, которую я так ненавидел в столичных женщинах; она была прекрасна той дикой, пугающей и притягательной красотой, какой обладает гроза, лесной пожар или прыжок рыси.

И в этот момент, согреваясь у огня в медвежьем углу, вдали от всего того, что я привык называть «цивилизацией», я вдруг понял одну странную, пугающую вещь. Я понял, что этот образ — светлые волосы, пламя, отражающееся в глубоких зеленых глазах, и это грубое, пропахшее дымом жилище — уже никогда не выйдет из моей головы.

Она действительно вывела меня из мрака. И я подозревал, что спасён я был не только от физической смерти в снегах, но и от чего-то гораздо большего, хотя сам еще не мог дать этому названия.