II. Перелом

Из приюта меня выпустили семнадцати лет, с узелком казенного белья и бумагой в университет, которую выхлопотал для меня кто-то из попечителей, — я так и не узнал, кто, и ни разу не поблагодарил. Предоставленный самому себе в огромном городе, я поселился в крошечной комнате под самой крышей доходного дома у Екатерининского канала, за которую платил четыре рубля в месяц, когда было чем платить. Годы, последовавшие за этим, слились в одно медленное омертвение. Учение, служившее единственным предлогом для моего пребывания в столице, скоро превратилось в механическую повинность: я ходил на лекции, записывал, сдавал, но ни одна прочитанная страница не задевала во мне ничего живого. Каждое утро, просыпаясь под низким провисшим потолком в желтых подтеках, я отчетливо отмечал свое состояние: там, где прежде робко теплились остатки детского любопытства, теперь не было ничего. Но это ничто имело вес; оно давило на грудь, мешало дышать и подчиняло своему тяготению всякое мое движение, так что иной раз я по часу сидел на кровати с сапогом в руках, не находя в себе сил его надеть.

Окружающее перестало вызывать во мне даже подобие отклика. Спускаясь каждый день по стертым каменным ступеням и вливаясь в поток куда-то спешащих людей, я чувствовал себя тенью, которую по недосмотру забыли убрать с улицы. Лица прохожих — я видел в них мелкую алчность, похоть, тупой страх перед завтрашним днем — сливались для меня в одно лицо, серое и одутловатое, как у человека, который дурно спал. Я медленно угасал и не противился этому, позволяя вязкой, однообразной жизни затягивать меня все глубже. Сознание мое, отгородившись от всякого сострадания, сделалось чем-то вроде стекла, сквозь которое я с педантичностью безумца наблюдал, как человек мельчает и падает. Квартирная хозяйка, вдова мелкого чиновника, по утрам приносившая мне жидкий чай, через месяц перестала со мной заговаривать, и я был ей за это благодарен.

Незаметный излом, после которого возврата к прежней, стесненной нравственными рамками жизни уже не было, пришелся на один из промозглых октябрьских вечеров, когда воздух в Петербурге кажется пропитанным мокрой сажей, а первый снег, не долетая до земли, превращается в слякоть. Возвращаясь в свою каморку после очередного бессмысленного дня, я свернул, чтобы сократить дорогу, в узкий, плохо освещенный переулок между глухими брандмауэрами. Туман скрадывал очертания предметов, и шаги мои звучали в нем глухо, как в вате.

Там, в тусклом свете одинокого газового рожка, мне преградила путь толпа изрядно выпивших людей — должно быть, их только что выставили из какого-нибудь заведения поблизости. Их было около дюжины: мастеровые, двое или трое в чиновничьих шинелях, какой-то барин в распахнутой шубе, женщины в платках и одна в шляпке с мокрым, обвисшим пером, — и все они были спаяны в эту минуту одним исступлением, которое стирало всякие различия. Они двигались неровной массой, и от них несло дешевой водкой, немытым телом и давней, наконец прорвавшейся злобой. Крики, стоны и бессвязный хохот отскакивали от мокрых кирпичных стен. Они толкали друг друга, падали в грязь, поднимались, хватаясь за чужую одежду, и бранили каждого, кто оказывался рядом; какую-то старуху с корзиной сбили с ног, и она долго шарила руками в луже, собирая рассыпанный лук.

Я остановился в тени подворотни, не в силах оторваться от этого зрелища. Воображение тотчас нарисовало мне их завтрашнее пробуждение. Завтра эти воющие существа очнутся в своих холодных постелях, с тяжелыми головами и пересохшими ртами; будут отводить воспаленные глаза, мучительно припоминая подробности ночного позора; будут заискивать перед начальством, бормотать женам извинения и снова натягивать на себя тесное платье добропорядочных граждан. Завтра они вернутся в стойло своей расписанной по часам несвободы — и будут, пожалуй, осуждать других за пьянство.