Время в ту пору нашей жизни не измерялось ни прожитыми годами, ни количеством прочитанных книг или выслушанных от старших скучных нотаций, но представлялось нам лишь неким сплошным, нерасчленённым потоком, в котором одинаково плавно проносились и пыльные летние вечера, и мокрые от долгих ноябрьских дождей крыши, и хрустящий, обжигающий лёгкие, февральский снег; и в этом непрерывном течении мы росли рядом, до такой степени не замечая собственного взросления, подобно тому как растущее дерево совершенно не замечает того, как грубеет и покрывается глубокими морщинами его собственная кора, что самые наши ежедневные маршруты мало-помалу сплелись в единую, запутанную сеть следов на влажной после недавнего дождя земле, незаметно обратившись в ту непреодолимую привычку оказываться в одном и том же месте без всякого предварительного уговора, которая заставляла нас повиноваться какому-то внутреннему, ещё не исследованному, но властному закону взаимного тяготения.
Случалось, что мы целыми часами бродили вдоль обмелевшей к исходу августа реки, где вода лениво и сонно облизывала скользкие, покрытые тёмно-зелёной тиной камни, и говорили о вещах, не имеющих в сущности совершенно никакого веса, причём слова эти слетали с наших губ до того легко и свободно, не требуя ни сосредоточенного ответа, ни тем более не неся в себе каких-либо обязательств или скрытых смыслов, что они, казалось, просто заполняли пространство между нами, создавая спасительную иллюзию плотной, непроницаемой для чужих глаз завесы; и когда мы подолгу обсуждали странную форму облака, нависшего над старой водонапорной башней, или скрип соседской калитки, или то, как необычно и причудливо падает тень от кривой сосны, во всей этой бесконечной и пустяковой, на первый взгляд, болтовне таилась наша глубокая, хотя и совершенно неосознанная потребность постоянно подтверждать присутствие друг друга, находя успокоение в возможности слушать ровный ритм чужого голоса, уже навсегда вплетённого в твоё собственное существование.
Никто из нас за всё это время ни единого разу не произнёс вслух того определенного слова, которое взрослые люди так легко и почти небрежно роняют в своих повседневных разговорах, обесценивая само его значение столь частым повторением, ибо чувство наше, существуя совершенно помимо нашей воли и будучи разлито в самом воздухе, которым мы дышали, сделалось той естественной и невидимой средой, вне которой всякая реальность немедленно теряла для нас и устойчивость, и цвет; и так же, как живому человеку невозможно ежесекундно думать о том, что лёгкие его вбирают кислород, так и я никогда не думал о ней как о ком-то отдельном, вынесенном за пределы моего собственного «я», потому что она давно уже стала неотъемлемой частью моего внутреннего зрения и той единственной, ничем не заменимой призмой, через которую отныне преломлялся всякий падающий на меня свет жизни.
Но по мере того как мы становились старше и по мере того как вытягивались наши тела, постепенно теряя свою первоначальную детскую простоту, сквозь эту общую, казавшуюся прежде совершенно неразделимой, ткань наших отношений всё явственнее начинали проступать шероховатости глубокого внутреннего несовпадения, которое обнаруживалось первоначально лишь в случайных мелочах и в том, как различно мы стали отзываться на одну и ту же открывающуюся перед нами перспективу: в то время как я мог подолгу сидеть на нагретых солнцем ступенях крыльца, всецело погружённый в созерцание ползущего по доске муравья или пылинок, танцующих в солнечном луче, находя именно в этом замкнутом, микроскопическом мире странное утешение от пугающей огромности всего остального, она уже смотрела поверх заборов, устремляя свой взор туда, где горизонт вечно дрожал от марева уходящих прочь железных дорог и где далёкие гудки поездов обещали иную, неведомую плотность жизни; и когда её взгляд становился всё более острым, ищущим, выражающим какую-то неосознанную, пульсирующую жажду, пугавшую меня своей непонятностью, а лицо её делалось отчуждённым и странно далёким, я всё чаще ловил себя на глухом, тоскливо тянущем чувстве собственной недостаточности, не смея даже самому себе признаться в том, что я до ужаса боюсь того широкого мира, который так неудержимо привлекает её.
Именно из этой едва заметной, но неуклонно расползающейся трещины нашего мироощущения и стали рождаться те глухие, беспричинные ссоры, которые возникали словно бы из абсолютной пустоты, когда вдруг, посреди самой спокойной прогулки, привычная интонация неожиданно ломалась о невидимый порог, и одного неловко брошенного слова, недостаточно быстрого отклика на её фразу или моего слишком долгого, ушедшего в себя взгляда, оказывалось достаточно для того, чтобы между нами мгновенно выросла стеклянная, непреодолимая стена; и тогда мы расходились по разным сторонам пыльной дороги и, разделённые всего лишь несколькими метрами серого щебня, шли в тяжёлом, удушающем молчании, причём каждый шаг по этому щебню отдавался во мне тупым, физическим напряжением, и, глядя на её упрямый, отвернувшийся профиль, на плотно сжатые губы и прямую спину, я разрывался от страстного желания тотчас же перешагнуть эту невидимую черту и сказать что-нибудь самое простое, что могло бы разрушить это нелепое оцепенение, но та вязкая, непреодолимая тяжесть, которая намертво сковывала мой язык и которую я сам перед собой привык оправдывать мнимой мужской гордостью, в действительности была не чем иным, как жалкой изнанкой моего малодушия и парализующего страха оказаться отвергнутым, – страха обнаружить перед ней то, насколько сильно, вплоть до полного отказа от собственной воли, я от неё завишу, – вследствие чего я продолжал упорно молчать, жестоко наказывая этим молчанием и её, и, в гораздо большей степени, самого себя.
Примирения наши наступали всегда так же бесшумно и незаметно, как и ссоры, так что никто из нас никогда не просил извинений и не ворошил причины вчерашней обиды по той простой причине, что самой этой причины, которую можно было бы облечь в ясные слова, в сущности, никогда не существовало; просто на следующий день, когда мы вновь сталкивались у покосившейся скамейки в сквере, и она как ни в чём не бывало протягивала мне надкушенное яблоко, или же я молча указывал ей на странную птицу, сидящую на проводах, наш мир сам собой сходился в своих привычных пазах, словно разорванная материя, небрежно, но крепко стянутая невидимыми нитями, хотя с каждым таким разрывом и каждым последующим возвращением я всё острее и болезненнее чувствовал свою растущую уязвимость, которая ощущалась мною медленным, мучительным погружением в полную зависимость и ясным, пугающим осознанием того, что моя собственная жизнь больше мне не принадлежит, будучи намертво привязана к шагам, интонациям и взглядам другого человека, который однажды – и с каждым днем я всё яснее чувствовал неумолимое приближение этой угрозы – может захотеть уйти туда, куда я при всём своём желании не найду в себе сил за ним последовать.
Существуют в человеческой жизни такие особенные, тягостные вечера, которые сплошь бывают сотканы из одного только вязкого, томительного ожидания, когда невысказанное внутреннее напряжение скапливается в холодном воздухе до такой степени плотно, что всякое случайное движение или неосторожный выдох грозит немедленно обрушить эту невидимую, но физически давящую тяжесть, прямо на плечи; и именно так, медленно и неотвратимо, надвигался тот ноябрьский сумрак, который, стирая привычные углы домов и растворяя в серой, сочащейся ледяной влагой мороси очертания голых деревьев, загнал нас наконец под гулкий, пахнущий сырой штукатуркой и застарелой пылью свод чужого подъезда, куда мы зашли единственно для того, чтобы переждать внезапно усилившийся дождь и сбросить с себя оцепенение промозглой улицы, не имея при этом никакой другой, более ясной цели, кроме безотчетного, животного поиска укрытия, где тусклая, едва мерцающая под потолком лампа, выхватывала из полумрака облупившуюся масляную краску на стенах, и её промокшие, опущенные плечи, с которых тяжело капала вода, разбиваясь о грязный кафель с тем монотонным, раздражающим звуком, который в этой замкнутой, холодной пустоте казался совершенно оглушительным.
О проекте
О подписке
Другие проекты