Посвящается n

Глава 1

Память человеческая, никогда не возвращаясь к прошедшему по прямому и ясному пути, имеет свойство выбирать дороги самые прихотливые и обходные, цепляясь то за неуловимый запах, то за случайную игру теней, то за ту мелкую, пляшущую в косых лучах солнца пыль, которая бесшумно оседает на сухих, источенных временем деревянных половицах; и именно таким образом воспоминание переносит меня в тот августовский день, казавшийся в ту пору бесконечным, тягучим и до того сотканным из густого зноя и монотонного, ни на секунду не смолкающего стрекотания в высокой траве, что само время, не имея ещё для моего детского сознания ни веса, ни направления, казалось, просто неподвижно стояло вокруг, подобно тому, как стояла зацветшая, покрытая зеленоватой ряской вода в старой железной бочке за домом, в то время как весь остальной мир, пугающе огромный, простирающийся далеко за пределы нашей пыльной улицы и уходящий за самую линию горизонта, своей подавляющей необъятностью заставлял мою душу искать успокоения и укрытия в тесноте.

Желая спастись от этой пугающей огромности, я сидел тогда в самом узком, почти глухом проходе между покосившимся, потемневшим от дождей забором и шершавой, насквозь прогретой полуденным солнцем стеной сарая, находя в этом тайном, совершенно отрезанном от взрослых взоров пространстве, где густо пахло прелой крапивой, влажной, никогда не просыхающей землёй и старым трухлявым деревом, ту особенную безопасность, которая позволяла мне, ковыряя прутиком сухую корку грязи и будучи всецело поглощённым этим бессмысленным, но удивительно успокаивающим занятием, забыть обо всём на свете, – как вдруг это глубокое уединение было нарушено неожиданно близко раздавшимися шагами, за которыми тотчас же последовал сухой треск сломанной ветки и тревожный шорох раздвигаемых зарослей.

Прежде чем я успел сообразить, в чём дело, в этот самый проход, с противоположной его стороны, протиснулась она, очевидно, столь же мало ожидавшая встретить здесь кого бы то ни было, как и я, так что мы тотчас же оказались лицом к лицу, запертые, словно в западне, между грубыми досками забора и сарайной стеной, и эта внезапная теснота, столкнувшая нас почти вплотную, мгновенно утратила для меня своё прежнее свойство надёжной защиты, обратившись в ловушку, в которой я, оробев, невольно принялся разглядывать её выцветшее ситцевое платье, к подолу которого намертво прицепились колючие шарики репейника, и её острое, по-детски угловатое колено, на котором под тонким слоем пыли ясно виднелась и темнела свежая, ещё не запекшаяся ссадина.

В первую минуту этого неожиданного столкновения не только не нашлось никаких слов, но сам воздух между нами, казалось, до того уплотнился и сделался вязким, что мешал сделать обыкновенный вдох, и, в то время как я смотрел на её тонкие ключицы и растрёпанные, выгоревшие на солнце до соломенного цвета волосы, меня охватила такая странная, парализующая волю неловкость, от которой мучительно и обжигающе загорелись уши, а руки мои, до этого мгновения так послушно и уверенно державшие прутик, вдруг показались мне совершенно лишними, чужими и не находящими себе никакого применения; и так, не в силах вымолвить ни слова, мы стояли и молчали, потому что я не мог ни сделать шага назад, так как позади меня, преграждая путь к отступлению, лежали сваленные ржавые листы железа, ни пройти мимо неё, не коснувшись при этом её плеча, что в ту секунду представлялось моему смятенному уму действием совершенно невозможным и почти кощунственным.

Глаза её, цвет которых я в тот миг не смог бы назвать даже под страхом смертной казни, смотрели на меня с выражением точно такой же глухой, беспомощной растерянности, и в этом обоюдном, замершем, напряжённом молчании ясно ощущалось нечто древнее, первобытное, проистекавшее из того, что два маленьких человека, случайно переступив невидимые границы чужого, оберегаемого одиночества, теперь не знали, каким образом отступить назад, чтобы не разрушить того хрупкого, ещё не имеющего названия, но несомненно значительного чувства, которое только что возникло между нами прямо здесь, над смятой нашими ногами крапивой; и когда она, не выдержав напряжения, неловко переступила с ноги на ногу, я услышал, как её сбивчивое, частое дыхание едва заметно шевелит повисшую тишину этой минуты, длившейся, как мне показалось, так долго, что солнце успело сместиться на небе, бросив на её лицо резкую, косую тень от заборного столба.

Разрешение этого невыносимого положения пришло от неё: качнувшись первой и неуклюже подавшись в сторону, она так сильно задела плечом шершавую доску, что на её потемневшую от загара кожу посыпалась мелкая серая труха, и, не издав ни единого звука, даже не оглянувшись на меня, стала торопливо пробираться обратно, пока не вырвалась на залитый слепящим, безжалостным светом широкий двор, после чего осторожный шорох раздвигаемой ею травы окончательно стих вдалеке.

Оставшись один, я тотчас же почувствовал, что моё прежнее одиночество необратимо изменило свою природу и что в нём больше нет того обволакивающего, безопасного покоя, ради которого я так забирался в эту пыльную щель; напротив, пространство, ещё секунду назад хранившее живое тепло её присутствия, неуловимый запах её пыльных волос и этот долгий, невыносимо тяжёлый, испытывающий взгляд, теперь зияло пугающей пустотой, и хотя это новое состояние вовсе не было похоже на какое-либо внезапное озарение или громогласное, переворачивающее душу чувство, – ничего подобного не было, – оно вползло в меня почти крадучись, не заявляя о себе ни бурной радостью, ни восторгом, а проявилось какой-то смутной, щемящей тягой где-то глубоко под рёбрами и странным, пугающим осознанием того, что мой детский мир, бывший до этого момента цельным, нерушимым и принадлежавшим безраздельно только мне одному, вдруг дал глубокую трещину, сквозь которую внутрь моего существа проник тревожный сквозняк чужой человеческой жизни.

Желая отогнать от себя это наваждение, я снова взял брошенный прутик и сделал попытку вернуть себя к прерванному занятию, но сухая земля больше не представляла для меня никакого интереса, так что я только сидел в пыли, безвольно опустив руки, и, слушая, как гулко и часто бьётся в груди моё собственное сердце, впервые в жизни ощущал себя так ново, неразрешимо и странно.