Глава III

Девочке было года три. Баба размотала лоскутное одеяло, и ребенок остался на досках в одной холщовой рубашонке. Кожа была серой, землистой, губы и ногти — темно-синими. Девочка металась и запрокидывала голову; при каждой попытке вдохнуть кожа над ключицами и между ребрами втягивалась, грудная клетка проваливалась, и воздух с сипом протискивался сквозь суженную гортань.

Петр Николаевич взял кусок гигроскопической ваты, смочил спиртом и протер ребенку шею. Кожа была холодной и липкой от пота.

— Держи ее, Игнат, — сказал доктор. — Наваливайся на плечи всем весом. Голову держи намертво. Дернется под ножом — задену сонную артерию, и она за минуту кровью изойдет.

Игнат зашел с изголовья, положил широкие ладони девочке на плечи и прижал их к доскам, а большими пальцами придавил виски. Баба стояла в ногах и держала дочь за колени.

Петр Николаевич взял скальпель с костяной рукояткой; лезвие блеснуло в свете фитиля. Указательным пальцем левой руки он нащупал на шее перстневидный хрящ. Под пальцем билась жилка. У детей трахея подвижная и при каждом вдохе уходит вглубь, поэтому доктор туго натянул кожу.

Он провел вертикальный разрез по средней линии шеи, ниже щитовидного хряща, длиной в полтора дюйма. Кожа разошлась, выступила темная венозная кровь. Доктор промокнул ее ватой; под кожей показалась тонкая прослойка жира и фасция. Девочка дернулась всем телом, Игнат навалился сильнее, и доски стола скрипнули.

— Держи, — повторил Петр Николаевич.

Он раздвинул мышцы тупым концом пинцета. Кровь заливала рану, и в тусклом свете лампы трудно было отличить одну ткань от другой, так что доктор работал больше на ощупь, доверяясь памяти пальцев. Наконец он нащупал хрящевые кольца трахеи — твердые и скользкие.

Прижав трахею пальцем, чтобы она не ушла в сторону, Петр Николаевич повернул скальпель лезвием вверх и одним коротким точным движением проколол стенку между вторым и третьим кольцом и рассек ее.

Из разреза с резким свистом вырвался воздух, за ним последовал судорожный кашель, и из раны ударила кровь вперемешку с серой дифтерийной пленкой и гнойной слизью. Сгусток попал Петру Николаевичу в грудь и оставил на сукне поддевки мокрое пятно. Доктор не отстранился.

Он взял серебряную трубку — два вложенных друг в друга изогнутых цилиндра с ушками на наружном щитке, — развел пинцетом края разреза и ввел ее в трахею. Девочка снова закашлялась, и из трубки полетели мелкие брызги слизи.

Петр Николаевич продел в ушки суровую нитку, обвел ее вокруг детской шеи и затянул узел на затылке.

Сиплый звук оборвался. Воздух пошел через серебряный канал, и дыхание стало ровным, влажным, с легким бульканьем, но уже без сопротивления. Грудь перестала проваливаться. Синева на губах начала светлеть, уступая бледно-розовому цвету, лицо обмякло. Девочка закрыла глаза и уснула.

Петр Николаевич бросил скальпель в таз с горячей водой, и вода сразу замутилась бурым. Он вытер пальцы чистой ватой. Руки пахли железом и карболкой.

Игнат снял ладони с плеч дочери и медленно выпрямился. Рубаха на спине у него потемнела от пота и прилипла к телу. Он вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони. Баба сползла по ножке стола на грязный пол, перекрестилась и снова стала раскачиваться из стороны в сторону.