засмеялся и снова принялся за еду, еду, начатую минут сорок назад. Я следил за его руками: они двигались так робко, словно он ими пользовался впервые в жизни. Он не мог ничего разрезать ножом: пальцы его дрожали. Каждая попытка откусить кусок превращалась в сражение. Прежде чем проглотить еду, Морри прожевывал ее до мельчайших крупинок. Иногда она вдруг соскальзывала у него с губ, и ему приходилось класть на стол то, что он держал в руках, чтобы промокнуть рот салфеткой. Кожа на тыльной стороне ладоней была обвислой, в темных пятнах, будто на куриной косточке из супа. И вот мы – больной старик и здоровый моложавый мужчина – сидели и ели, впитывая тишину комнаты. Тишина эта казалась неловкой, но, похоже, неловкость ощущал только я.