Глава 2

Наутро в городе всегда тихо после казни — люди будто сговариваются молчать до заката, хотя никто им этого не говорит. Женщины не стирают бельё у колодцев, дети не носятся по улицам, и даже собаки лают как-то реже, будто и они чувствуют, что вчера кто-то умер.Лия пришла на рассвете, принесла горячий хлеб и кувшин ещё тёплого молока. Я не спрашивала, где она это достала — у неё свой способ находить общий язык с пекарем, и меня это устраивало.Она уселась на край кровати и смотрела, как я ем, а рубаха на мне так и оставалась в бурых разводах. Отвращения в её взгляде не было. Давно привыкла, наверное.

— Вчера был герцог, — сказала она тихо. — Приходил в пекарню, расспрашивал про тебя.

— Что ему надо?

— Не знаю. Шептался с хозяином, а потом тот велел мне к тебе не ходить. Сказал, ты опасная.Я оторвала кусок мякиша и стала жевать, не торопясь.

— И что ты ответила?— Что от него самого воняет старой рыбой, а глаза как у жабы.Я поперхнулась молоком и закашлялась, а Лия рассмеялась — громко, во весь голос, так что этот смех совсем не вязался с нашей убогой комнатой.

Слушала её и чувствовала, как внутри немного отпускает, будто кто-то развязал узел под рёбрами.

— Не ходи завтра на работу. Останься у меня.

— А ты? — она посмотрела мне прямо в глаза. — Будешь здесь?

— Я буду в замке.Она замолчала и стала теребить край платка — так всегда делала, когда боялась спросить о чём-то важном.

— Ты не боишься их? Аристократов. Они ведь злые.

— Я тоже злая. Это держит нас в равновесии.Лия не улыбнулась в ответ, только посмотрела так пристально, что я сама отвела глаза. Она видела меня насквозь с того самого дня, когда я забрала её после смерти матери — ей было десять, а смотрела она уже тогда точно так же, будто не я палач, а просто старшая сестра.

— Приходи, когда закончишь, — сказала она, поднимаясь. — Испеку пирог с яблоками, ты ведь их любишь.

— Люблю.Дверь скрипнула, и я осталась одна, а за окном хрипло каркала ворона. Стянула грязную рубаху, налила в таз холодной воды, и кожа тут же покрылась мурашками — пришлось тереть запястья жёстко, до красноты, чтобы хоть немного смыть въевшийся запах железа. На руке белел старый кривой шрам: два года назад один осуждённый вырвался и полоснул меня заточкой прямо перед плахой, я прикончила его быстро, а рану потом зашивала сама, восемь неровных стежков при свече.

Переоделась в чистое, затянула жилет, обула сапоги и поправила на поясе короткий топор — не рабочий, просто для улиц, мало ли.Утро встретило прохладой и длинными тенями. В замок шла через чёрный ход, мимо переулков, где толклись только нищие да ленивые стражники. Толстый караульный у ворот даже не повернул головы в мою сторону, просто отвернулся, будто вдруг очень занят.Внутри замка вовсю кипела жизнь — слуги с подносами сновали по коридорам, а на кухне кто-то надрывно орал. Я пошла прямиком к кабинету герцога: записку с требованием явиться на завтрак мне передали ещё вчера, через горничную с каменным лицом.Постучала трижды. Герцог Воронов сидел за столом и неторопливо жевал ветчину с яйцами, а рядом молчаливой тенью замер его худой секретарь с птичьим лицом.

— Проходите, — бросил он, не поднимая головы.

— Садитесь.

Я села напротив, положив топор на колени. Он покосился на оружие, но промолчал.

— Зачем я здесь?Герцог отложил нож, вытер рот салфеткой и уставился на меня в упор.

— Сегодня ночью ко мне пришёл принц. Сказал, что был у вас, что вы не задавали вопросов, а просто согласились помочь. Это странно.

— Он пришёл просить о помощи. Я не отказываю.

— И в чём же его просьба?

— Хочет посмотреть, как устроена казнь.Герцог недоверчиво усмехнулся, губы у него скривились.

— И вы поверили?

— Я не судья. Моё дело — исполнять приговоры. Хочет смотреть — покажу, это не запрещено.

Он долго разглядывал моё лицо, будто пытался нащупать в нём ложь, а я смотрела в ответ не мигая — привычка за годы работы. Наконец откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

— Отлично. Тогда вот вам приказ. Сегодня в полдень казните человека — вашего соседа, сапожника. Убил жену, арестован ночью, вина доказана. Хочу, чтобы казнь была публичной.

Внутри у меня всё похолодело. Старый сапожник? Да он никогда в жизни не поднимал на неё руку — она умерла от чахотки ещё в прошлом году, и весь квартал это знает, старик каждое воскресенье ставил за неё свечи в храме.

— Ваша светлость, этот человек не убивал.

— Не ваше дело, — оборвал герцог. — Ваша работа — рубить головы. Приказ дан.Говорил это так буднично, будто заказывал ещё порцию ветчины, а секретарь за его спиной так и стоял неподвижно, как статуя.

— Я не казню невиновных.

— А что вы сделаете? — Воронов подался вперёд. — Откажетесь — я найду другого палача, и он сделает то же самое, только ваш сосед будет умирать долго и мучительно, потому что новый костолом окажется неопытным. Вы этого хотите?

Я крепче сжала рукоять топора, пальцы начали неметь.

— Зачем вам это?

— Хочу проверить вашу лояльность, — улыбнулся он. — Откажетесь — сочту, что вы против меня. А противники Воронова долго не живут. И их сёстры тоже.

Я медленно поднялась, и солнечный луч из окна ярко блеснул на лезвии моего топора.— Вы не тронете Лию.

— Не трону. Если в полдень сапожник лишится головы. Идите готовьтесь.

Вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь выровнять дыхание — в груди клокотала глухая ярость, а перед глазами всё стоял этот старик, который скоро умрёт от моей руки просто потому, что я трусливо цепляюсь за жизнь сестры.

В полдень на площади собралось человек пятьдесят от силы — в будни зевак всегда мало. Сапожник стоял на коленях, связанные руки дрожали, он тихо плакал, не утирая слёз.Я подошла, положила руку ему на плечо. Старик вздрогнул и поднял на меня красные глаза.

— Я не убивал, Мира... Клянусь, она сама умерла. Я просто сидел рядом.

— Я знаю, — тихо ответила я.Его лицо изменилось, из глаз ушла последняя надежда.

— Тогда почему?— Потому что так надо. Закрой глаза.Я занесла топор, но с трибуны раздался резкий, ломающийся крик:

— Стой!На краю помоста стоял принц Эдвард, бледный как полотно, но смотрел решительно.

— Я запрещаю казнь. Этот человек невиновен, я сам займусь расследованием.

Герцог вскочил со своего места, лицо у него мгновенно налилось багровой кровью.

— Ваше Высочество, вы не имеете права вмешиваться в суд!

— Имею, — твёрдо отрезал принц. — Я наследник короны. Казнь отменяется.

Эдвард посмотрел на меня, и я не смогла разобрать, что в этом взгляде — страх или безумная храбрость. Коротко кивнул на приговорённого:

— Развяжи его.Я быстро перерезала верёвки, и сапожник рухнул передо мной на колени, пытаясь поцеловать пыльные сапоги.

— Спасибо... Спасибо тебе, доченька...

Я молча отвернулась, в горле стоял колючий ком.

Вечером я сидела у себя в каморке, когда за окном уже сгустились сумерки. Лия пришла поздно, села рядом и молча положила голову мне на плечо, пахнущее пылью и дымом, а от волос её всё ещё веяло пекарней.

— Мне рассказали на улице, — прошептала она. — Что принц спас человека.

— Да. Принц.— Но и ты его не убила. Могла ведь поторопиться, а ты ждала.

Я смотрела на оплывающую свечу и гадала, зачем Эдвард так глупо подставился под удар Воронова — герцог не прощает публичных унижений, никогда не прощал.

В дверь постучали: три коротких, два длинных.Я рванула засов. На пороге стоял запыхавшийся Эдвард, его дорожный плащ был наспех накинут на плечи.

— Она жива? — спросил он с порога, тяжело переводя дух.

— Кто?

— Твоя сестра. Я слышал, как герцог угрожал тебе её жизнью.

Я отступила на шаг, впуская его внутрь.

— Она здесь. Цела.

— Слава богу, — он облегчённо выдохнул.

— А ты сама как?

— Нормально.

Принц перевёл взгляд за мою спину, где у стола стояла Лия и с любопытством рассматривала гостя.

— Вы тот самый принц Эдвард? — спросила она.

— Да.

Лия вдруг открыто улыбнулась:

— А на портретах вы выглядите куда кислее.

Эдвард неловко усмехнулся:

— Спасибо. Пожалуй, мне пора идти.

— Ну уж нет, оставайтесь, — Лия задвигала стульями. — Я как раз испекла пирог с яблоками, Мира их обожает.Она посмотрела на меня с явной хитрецой — для неё принц сейчас был просто гостем, обычным испуганным парнем, которого надо накормить.Мы уселись за стол. Лия резала пирог и расспрашивала Эдварда о замковой жизни, а он понемногу расслаблялся, рассказывал, как в детстве таскал вишнёвое варенье с королевской кухни. Они смеялись, а я сидела молча, прислушиваясь к шорохам за дверью.Герцог не спустит этого с рук. Он ударит быстро и больно.Я посмотрела на смеющегося Эдварда, потом перевела взгляд на тяжёлый топор, лежащий на сундуке у двери, и пальцы сами собой сжались в кулак. Если люди Воронова сунутся сюда сегодня ночью, живым из этого переулка не уйдёт никто.