Цитаты из книг автора «Михаил Зощенко»

Нет, послушайте, – говорит он, – это мне просто нравится. Я думал, что вы будете острить, шутить, балагурить, а вы… Нет, это просто здорово! Просто поразительно здорово… – Почему же я должен острить?– Ну – юморист… Полагается… А вы…Он смотрит на меня немного тяжелым взглядом. У него удивительно невеселые глаза. Какой-то мрачный огонь в них.– А почему вы… такой? – спрашивает он.– Не знаю. Сам ищу причину…– Да? – спрашивает он настороженно. – Вы полагаете, есть причина? Больны?Мы начинаем говорить о болезнях. Маяковский насчитывает у себя несколько недомоганий – с легкими что-то нехорошо, желудок, печень. Он не может пить и даже хочет бросить курить. Я замечаю еще одно недомогание Маяковского – он мнителен даже больше, чем я. Он дважды вытирает салфеткой свою вилку. Потом вытирает ее хлебом. И, наконец, вытирает ее платком. Край стакана он тоже вытирает платком

Она ушла, надменно кивнув мне головой. Она сделала это великолепно для своих девятнадцати лет. Боже мой, как плакал бы я теперь! А тогда я был доволен. Впрочем, через месяц она вернулась.

Она была удивительно хороша – почти как на картине Ренуара

За столиком поэт В. Воинов с друзьями. Он радостно идет нам навстречу. Мы садимся за его столик. Кто-то разливает пиво по кружкам.

Передо мной один из редакторов – поэт М. Кузмин. Он изысканно вежлив. Даже сверх меры. Но по его лицу я вижу, что он намерен мне сообщить нечто неприятное.

Как Гарун аль Рашид, я хожу по чужим домам. Я хожу по коридорам, кухням, захожу в комнаты. Я вижу тусклые

Федина, Всеволода Иванова в солдатской шинели, Слонимского, Груздева

Ему нет сорока лет! Но Байрону было тридцать, когда он сказал: То пресыщенье? Оно теперь следитЗа мной, как тать, везде. В душе разбитой тьма,И красота меня уж больше не пленяет,И даже – ты сама… У Байрона нет вопросительного знака после слов «То пресыщенье». Это я мысленно ставлю

Печальное и трагикомическое зрелище – видеть таких страдальцев, кои вместо борьбы предлагают людям кичиться болячками.

Нет сомнения, люди, столь спокойно относящиеся к смерти, заблаговременно о ней думали. Мысль о ней не явилась для них неожиданной. Они видели в смерти естественное событие, закономерность все время обновляющейся жизни. Они привыкли думать о ней как об обычном конце. И поэтому умирали так, как должен умирать человек, а не животное, – без растерянности, без паники, с деловым спокойствием. И это придавало их жизни некую величавость, даже торжественность.