– Алло! – начал переговоры лейтенант: он чувствовал приятную раскованность от того, что звонит в столь интимный адрес по сугубо казенной надобности. До сих пор бедность и молодость сводили Беспятых только с бесплатной любовью. – Вы оказываете интимные услуги?

– Что вас интересует? – прошелестел приятный женский голос.

– Э-э… э-э… а что вы можете предоставить?

– Очаровательных девушек, чтобы провести время.

– Так. Хорошо. И… какие условия?

– Акт только с презервативом. Без анального секса. Без группового секса и без однополого. Одна девушка проводит время с одним мужчиной. – (Ласка, легкость, деловитость.)

– Это все?

– Оральный секс в это входит. А вы хотели что-нибудь еще?

– Так. Хорошо. И… сколько стоит… это?

– Два часа – пятьдесят долларов. Один час – тридцать пять. Если на всю ночь – это будет сто. Вы делаете заказ?

– Да.

– Ваш адрес?

– Так. Хорошо. Сколько у вас есть девушек?

– У вас компания?

– Да.

– И сколько девушек вам нужно?

– Сорок.

Ольховский наложил на трубку ладонь, слегка треснул ею Беспятых по лбу и велел:

– Тридцать пять.

Лоб потер, однако, Мознаим. Доктор двусмысленно улыбнулся. Колчак хмыкнул и кивнул командиру.

– Тридцать восемь, – сказал Ольховский и отдал трубку.

– Что вы сказали? – терпеливо повторил голос в ней.

– У нас корабль, – сказал Беспятых. – В порту стоим.

– Понятно. Нет, столько у нас нету. Мы можем прислать вам четверых. Где вы будете встречать? Какой корабль?

Во втором месте нашлось пятеро, в третьем телефон не отвечал, в четвертом извинились, что как раз сегодня свободных девушек нет.

– Русский вариант бардака, – саркастически сказал Колчак. – Даже бардак наладить не могут.

Беспятых перестал заикаться и утомился ролью диспетчера.

– Здравствуйте, – рубил он, – у вас свободные девушки есть?

– Что вы имеете в виду? – осведомились на том конце.

– С презервативом, без анального, без группового, пятьдесят долларов за два часа.

Там помолчали и ответили:

– Это учительская.

Беспятых побагровел и быстро нажал рычаг. «Вот зараза! В учительскую попал». Захохотали.

Перечитав, внимательно набрал номер и услышал тот же голос:

– Учительская.

С третьего захода он сказал:

– Извините, ради Бога, тут просто ошибка… ваш номер 476–178?

– Совершенно верно.

– Ну так ваш номер дан в объявлении газеты «Двое»… в интимном объявлении. Вы учтите.

– Мужчина, – раздраженно ответил голос, – надо читать внимательнее. Там же указано – после девятнадцати часов. А сейчас сколько?

– Я на корабле, – растерялся Беспятых, – мы скоро отойдем.

– Но вы понимаете, что сейчас у нас уроки? Что за люди, я просто не понимаю! Подождите, не кладите трубку.

Мембрана донесла дальний стук каблуков, хлопанье дверей, звонок, краткую перебранку: «Еще раз в рабочее время повторится – выгоню по статье! – Да? А кто вам работать будет? – Так надо же работать, а не… надо же как-то разделять! – Да? А кто нам платить будет?» – и тот же голос сказал в трубку:

– Мужчина! Вы еще слушаете? Ну что у вас?

– Я спросил про свободных девушек… – неуверенно произнес Беспятых.

– Я слышала. Сколько, куда, когда – не задерживайте меня.

– А… сколько у вас есть?

– Только совершеннолетние женщины.

– Да, конечно, разумеется.

– Что «разумеется»? Вы звоните днем в учительскую, ничего не разумеется, выражайтесь точнее – да или нет?

– Да.

– Так сколько?

– Ну… десять у вас есть?

– Есть. Но это если только вы согласны старше сорока пяти лет.

– Нет!

– Что – «нет»? Мужчина, вы вообще трезвый?

– Трезвый! Надо не старше, ну, тридцати пяти.

– «Ну» – или тридцати пяти?

– До тридцати пяти.

– Как хотите. Тогда вам будет только четыре девушки. Вы мне адрес скажете или нет? И условие: сейчас рабочее время, вы дополнительно оплатите такси в оба конца.

В некотором раздрызге от результата переговоров Беспятых повертел трубку, облизнул верхнюю губу. Пот был горьким и пах одеколоном «Эгоист», купленным себе в подарок на день рождения.

«Ну что?» – «Четырех учительниц пришлют». – «Откуда?» – «Из школы». – «Зачем?» – «Затем же». – «Вот как? И почем берут?» – «По столько же». – «Ну-ну. Браво, лейтенант!.. Давай, давай, время идет!»

После массажного кабинета и сауны он попал на проходную завода.

– Заря! – произнес мужской голос, как пароль.

– Аврора! – автоматически вылетело из Беспятых.

– Как дела, Аврора?

– Хорошо, Заря. – Находясь уже в остраненном состоянии, Беспятых не испытывал никакого замешательства. – Как у вас, девушки свободные есть?

– Девчата? А куда ж они денутся. Есть, любые на выбор. Сами подъедете, или как?

– А прислать можете?

– А вот прислать – это тебе надо в транспортный цех звонить. Да они сами приедут, чего там усложнять. Сейчас я в цех позвоню. Тебе сколько?

– Вообще-то надо семнадцать.

– Не понял – это лет или штук?

– Штук.

– Понял, Аврора, – семнадцать штук. Я тогда прямо на сборочный позвоню, там народу полно. А то семнадцать если лет, так лучше все же восемнадцать было бы, ты меня понимаешь. Значит, Аврора, у тебя адрес какой?

– В порту стоим.

– Понял, а в порту где?

– У второго причала.

– Есть. А там что?

– Как что. А там я.

– Я понял, что ты, а приметы? Ну – автобус, павильон, машина, или ты на теплоходе?

– Крейсер «Аврора». Серый. Военный. Не спутать. На корме написано.

– Аврора, ты что, крейсер «Аврора»? Ну здорово! Ну, ты молодец, что нам позвонил.

– Заря, а ты кто?

– Как это кто? Часовой завод «Заря», ты что, не знаешь? А знаешь – так чего спрашиваешь? Ну ты даешь – сам звонишь, и сам спрашиваешь. Ладно, ты давай, встречай девчат. Смотри, чтоб не обижали, девчата у нас хорошие, рабочие.

Первой прибыли в бежевой «девятке» массажистки.

– О ё, – разочарованно протянул Кондрат, дежуривший на причале меж двух веселых кожаных маузеристов. – Страшнее пленных румын.

Высокий спортсмен вылез из-за руля и улыбнулся ему приятно и даже застенчиво.

– Что-то вас тут много, – с сомнением сказал он, оглядывая борт. – Помещение можно осмотреть?

– Тут, браток, помещений – до завтра не обойдешь. Не бойся, все по уговору. Матрос дитя не обидит.

– М-да? Ну вы смотрите только, чтобы все в порядке было. Давайте, я получу.

– Деньги, что ли?

– А что же еще.

– А им?

– С ними мы уже сами.

Его проводили к Беспятых, который расчертил ведомость для расчета.

По такси и отсутствию сопровождения Беспятых в иллюминатор определил учительниц. Они отличались от массажисток тем, что были дешевле и строже одеты; впрочем, понял он, сейчас ведь идут уроки. Одна была с гладко стянутым конским хвостиком и в очках; лейтенант ощутил неожиданное возбуждение, порождаемое близостью запретного плода – примерно так выглядела его школьная учительница географии. Эту четверку направили в офицерский коридор: какая-то социальная субординация подспудно проявлялась сама собой, – хотя такое решение первоначально имело в виду скорее возрастное соответствие. Правда, если говорить о возрасте, «девушки для сопровождения» выглядели ничуть не моложе.

Веселее всех подкатил скрипучий и всхлипнувший дверью заводской «пазик», из него высыпалась пестрая смешливая экскурсия петеушного вида и с шуточками полезла по трапу. Длинная девица с соломенными волосами, торчащая поверх подруг, оступилась и чуть не свалилась в воду, что вызвало взрыв смеха.

Вытягивание свернутых бумажек с фамилиями из бескозырки в вахтенном тамбуре дало новый повод к веселью:

– Га-би-со-ни-я!.. Ой, а это что? Кто? Так у вас свои есть?

– Мы с девочками не играем! Ха-ха-ха!..

Покрасневший Габисония протолкался к своей толстушке.

– Ой, а ты ничего-о!..

– Одичали мальчики на службе… бе-едные!..

Но вот непродуманное отсутствие угощения и условий для прелюдии гостий разочаровало.

– А посидеть? Поговорить, выпить?

– А в ванне вместе помыться? Или у вас нету?

Двое из фабричных девочек, похожие, как близняшки, выделялись миниатюрной щупленькостью и азиатскими лицами. Это были застрявшие здесь когда-то китаянки. Одну звали Ли, а вторую Ци. Поскольку Кондрат, покраснев и надувшись, вдруг заявил, что он уважает свою семью и «этим» не интересуется, его высокоморальный приступ высвободил одну лишнюю кандидатуру. Быстро решили (не пропадать добру, уплачено) китаянками почтить Шурку, как секретарь-председателя: во-первых, они были страшненькие, а во-вторых «по весу и объему как раз на одну потянут», аргументировал Серега Вырин.

…Есть такой один из бесконечных американских телесериалов под названием «Корабль любви». Там все ходят по шикарному белому лайнеру в шикарных белых тропических костюмах, пьют цветные коктейли, падают в голубые бассейны и с трогательным юмором крутят романы с изящно эстетизированной эротикой. Ну так в железных и плохо освещенных закоулках крейсера все было не совсем так или даже вовсе не так.

Хотя, если бы шкодный бес, наскучив толканием в ребро и охромев от усилий, приподнял в этот час палубу крейсера, он мог бы обнаружить и сцены примечательные.

Учительница в очках и с «конским хвостиком», войдя с Беспятых в каюту, внимательно посмотрела на него и сделалась строгой и даже суровой.

– Ах ты гадкий мальчик! – воспитательным тоном сказала она. – Ты что это вздумал – вые…..ть взрослую тетю, свою учительницу?! А ну-ка снимай штанишки!

Лейтенант побагровел, брызнул счастливым потом и стал расстегиваться.

– Вот сейчас я тебя отшлепаю прямо по пипке! – грозила учительница. – А эт-то еще что у нас такое?.. Ах бесстыдник, и еще стоит! У меня нету такой пипки, откуда еще это у тебя взялось? – она задрала юбку. – Получай! Получай! – шлепнула его ладонью. – А что ты с ней умеешь делать, ну-ка показывай немедленно! А потом мы ее спрячем. Посмотрим, куда лучше спрятать, и туда всунем.

– Откуда ты знаешь… – прошептал умирающий в экстазе лейтенант своей реализованной фантазии.

– Учительница все знает! – погрозила пальчиком учительница и, повернувшись к нему голой попкой, достала из портфеля линейку.

В это же время в медизоляторе Ли и Ци преподносили задыхающемуся Шурке изыски китайской цивилизации. Возможно, в принципиальных моментах она не отличается от западной, но восточные тонкости присутствовали. Внешне девушки были небогаты, но богатство ощущений превосходило мыслимые неискушенным европейцем пределы. Когда они поменялись снизу и сверху, Шурка испугался, что у него остановится сердце: недосягаемый и однако досягаемый пик блаженства показался соседствующим с дуновением смерти.

Мознаим же, забравший себе, к неудовольствию кубрика, белобрысую дылду, и надутый, как трехбунчужный паша, заставлял ее пищать детским голосом: «Ой, дяденька, не надо…» и размахивать при этом фундаментальным бюстом.

Самые сильные впечатления, возможно, остались у Иванова-Седьмого. Страдая по ночам бессонницей, он устроился добирать несколько часиков днем, и был разбужен стуком в дверь: его не забыли.

«Эта несчастная молодая женщина была некрасива, но по-своему очень мила. Я угостил ее чаем с печеньем и по-отечески поинтересовался, какая же жизненная трагедия привела ее на стезю порока. Оказалось, что она учится на заочном отделении юридического факультета Московского университета, и не имеет средств для существования и оплаты учебы. Она мечтает стать прокурором и беспощадно карать в первую очередь тех, кто эксплуатирует труд несчастных женщин. Поистине – через тернии к звездам.

(Продумать, следует ли упоминать о том, что она настояла на близости. Если я поддался на это, то прежде всего руководствовался солидарностью с командой и отзывчивостью. Обязательно отметить, что я не мог удержаться от скупых мужских слез.)

Ах ты Катя, моя Катя, толстоморденькая!..»

Из прочих последствий праздника любви можно перечислить лишь такие мелочи, как обращения к доктору по поводу вывиха колена, ушиба локтя, потертости на копчике и один случай разрыва уздечки. Проклятая проза.