– А я так думаю, – многозначительно промолвил «Профэсор». И продолжил: – С тех пор Серёга пропал… Искали его долго, и наконец – нашли. Лежал он там в осоке у самой речки. В голове была у него дыра, а на шее мильон укусов от клыков. Так вот в хуторах и узнали, что в нашем лесу водятся не только всякая нечистая сила, но и чучундры-вампиры…

Пока Шурка рассказывал, его свинья дошкандыляла почти до самого леса. Даже за сахар никто уже не побежал бы за нею… И пришлось «Профэсору» самому идти за нею, потому как уже наступал вечер, заходило солнце и надо было скотину гнать домой.

И вдруг мы услышали душераздирающий крик Шурки: «А-а-а-а-аа!..» И видим – несётся он от леса, как сумасшедший. Подбегает к нам, трясётся весь и лопочет: «Т-т-а-аа-ам Чу-чу-ндра-вам-пи-рная..!» – и показывает трясущейся рукой в сторону леса…

Мы все, конечно, подхватились, и давай хворостинами гнать свою скотинку домой. А «Профэсор» знай себе – всё орет и впереди всех бежит…

Вскоре Хутор облетела «благая» весть: "Шурка, «Рипяха» унук, пид лисом бачив Чучундру. Она ёго до сэбе маныла, но вин нэ поддався еи чарам и удрав. А колы вона побачила на толоки цилую гурьбу пацанив та дивчат и стала пыдходыть блыщще, то уси далы дёру до дому, гоня хворостынамы и свынэй, и тэлят, котори, чуя нэчисту сылу, хрюкалы, мычалы и нэ просто тикалы, а нэслысь як по воздуху, як и их пастухы и пастУшкы!.."

Переполох в хуторе нарастал. И в уже в сумерках все видели, что во двор Михайлюков зашла Чучундра.

К ужасу всех подглядывающих, Вера Федотовна, которая была любимой учительницей в хуторской школе, начала обниматься и целоваться с «Чучундрой». А та прямо на глазах у всех всё хорошела и хорошела, стараясь завлечь Веру Федотовну.

Чучундра вся была, как золотой мрамор, ресницы оттеняли её щёки, на которых красовались ямочки, алые губы изгибались в улыбке, коса, как ночь тёмная, была у неё ниже пояса.

Все кинулись спасать Веру Федотовну, крича: «Вера Федотовна, не цилуйтэ еи. Цэ Чучундра из Панского лиса!»

А та посмотрела на них, да как засмеётся звонко-звонко и говорит:

– Да что вы, это же моя доченька-красавица из города приехала! Посмотрите на неё. Разве вы не узнаёте Ниночку? Это она ещё девчушкой уехала в педучилище учиться, а теперь вот стала какая красавица! И будет она в нашей школе учительницей.

Все хуторяне присмотрелись и признали, что это никакая не Чучундра, а Нина Михайлюк. Шурка со стыда больше на толоке не появлялся, а хромую свинью стал гонять вместе со своей Витька, за что «Рипях» давал ему раз в неделю копчёную рыбину…

Колька Робинзон

Тот, кто знает толк в молоке, согласится, что фамилия «Кысляк», может быть, и вызывает приятные вкусовые ощущения, но на слух – не очень. Во всяком случае, Колька был страшно недоволен, когда у всех фамилия как фамилия, прозвища как прозвища, а у него – просто уничижительно для его самолюбия – «Кысляк»! Это же насмешка для такого боевого казака!

«Кысляком» можно было пережить пелёночный возраст, можно было терпеть ещё на горшке сидючи, но, когда пришёл возраст любви, это для Кольки стало просто невыносимо. И он стал со всеми, кто его обзывал «Кысляком», драться. Но другой клички ему никто и никак не давал, так как это была «законная» его фамилия!

– Уси вы Кысляки спокон вику! – утверждал и стар и млад в хуторе. – И ты, Колька, той-же закваскы! Так шо «Кысляк» и конэц.

"А тут оця любов! И виткиль вона взялась на мою голову?" – размышлял он в одиночестве. "Жил як нормальный пацан, так нет же – зализла она в душу! Колы вона умудрылась? Наверно, ночью, колы спав. А тэпэр от и спать спокийно нэ дае. Сныться и сныться. Отлупыть еи, чи шо? У других любов як любов – по толоки бига, в рички купается, за косу дёрнуть еи можно, а моя – сыдыть цилый день в холодочки дома, та кныжкы чита. Тоже цаца – прынцэса на горошини!" – такие мысли мучали Кольку Кысляка, день и ночь думающего о дочери Веры Федотовны, учительницы их школы, Зойке, которая в историю хутора вошла как «Зойка Михайлючка» – возлюбленная Кольки Кысляка, и Мишки Федькина-Мотькина.

Зойка, как нам всем казалось, на нас – босоногую шантрапу, – никакого внимания не обращала.

Была она дочерью учительницы, это уже одно отличало её от нас, но это было не главное! Главное, что её отец, Николай Иванович Михайлюк был, как говорили, «большая шишка». В колхозе не работал, а надзирал над всеми политотделами МТС района и знал, кто чем дышит – хоть днём, хоть ночью.

Его боялись все! Попробуй что-нибудь украсть в колхозе – не поздоровится! Все это знали, и Колька знал тоже. Да вот, как на грех, влюбился он в Зойку!

Да так «втрескался», что решил в конце-концов обратить на себя её внимание. Подкатился он как-то к Шурке-«Профэсору», да и спрашивает:

– Шурка, от ты кныжкы читаешь, скажи, а як мине зробыть, шоб мэнэ «Кысляком» нэ дразнылы? Може, надо шо зробыть, чи зъиесты шо?

– Да, надо. Лучше всего – призраком стать. Чтоб тебя сразу никто не узнал.

Колька обратил внимание на картинку в книжке «Профэсора». Там был изображён человек со звериной шкурой на плечах вместо рубашки, весь заросший так, что чуть глаза были видны из-под свисавших космами волос, и в руках он держал здоровенную дубину.

На такого человека не обратить внимание мог только пустой человек, но не Колька.

– Шурка, а хто цэ такый? – Колька ткнул пальцем в картинку.

– О! Это знаменитый Робинзон Крузо, – говорит «Профэсор». – Его сама королева заприметила и полюбила.

– Оце такого?

– Ну, да. А если бы он таким не был, на него никакая бы даже доярка внимания не обратила.

Колька решил – стану Робинзоном! Была-не была! И стал он готовиться к этому перевоплощению.

Перво-наперво с чердака стащил старый-престарый овчинный полушубок своего прадеда. Был он не только потёртый, но и шерсти на нём мало уже осталось, моль поела.

Колька поотрывал полушубку рукава, топором отрубил длинные полы и кое-как приспособил его себе на плечи. Затем он сбегал на огород, где текла в зарослях камыша, куги и куширя речка. Без труда вытащил со дна ворох тины вместе с ракушками и пиявками, и всё это водрузил себе на голову.

Затем во дворе прихватил здоровенную палку и в таком виде появился у дома Михайлюков, где Зойка, как всегда, лежала на ряднушке с книжкой в руках в холодочке под акацией.

Она зачиталась и абсолютно не обращала внимание на то, что делалось вокруг. Надо было привлечь её внимание.

И Колька обратился к ней, возвышено пришёптывая и противно перевирая:

– Вашэ королевскэ бэсподобие! Вы чёго на толоку нэ ходытэ? Чого в рички нэ купаетэсь? Я же без вас с тоскы помираю! Сжальтэсь надо мною, красавыця!

Стоило Зойке поднять глаза на голос, и у неё сердце зашлось в предвкушении – наконец-то к ней явился сказочный принц … в облике водяного!

Это ей было так интересно и захватывающе, что она, подымаясь и протягивая дружески руку пришельцу, чуть слышно пролепетала:

– Я вас узнала. Вы – Робинзон! Заходите! Я вам очень рада! Знаете, как одной скучно. А вы такой необыкновенный!

У Кольки в глазах всё закружилось, когда Зойка дотронулась до его руки и повела во двор. Он на онемевших уже ногах не шёл, а скорее летел за той, что снилась ему и не давала спать, что так безжалостно жгла и мучила его пацанячью душу!

Кольке очень хотелось сбросить с себя и противную облезлую шкуру барана, и скинуть с головы тину, но Зойка не давала на то согласия ни словом, ни жестом, и только повторяла:

– Вы такая прелесть! Давайте в прятки играть. Только вы мне свою палку отдайте и поделитесь тиной. Я тоже хочу побыть необыкновенной!

Это были счастливые и незабываемые мгновения Колькиной любви. Он носился по двору Михайлюков, как одержимый, а за ним с тиной на голове, с палкою в руках и пиявкой на шее носилась его возлюбленная. Они так кричали от восторга первого свидания, так сияли её синие глаза, а его – карие, что день становился всё светлее, теплее и радостней!

У Кольки мутилось в голове и он сказал:

– Зоя, я у Панском лису зроблю хату, як Робынзон, и мы туда утичем. Будэмо жить удвОх. Завыдэм свынэй, скопаем горОд. И ныхто нам будэ нэ нужин.

А она, начитавшаяся книжек, говорит ему:

– Хижину Робинзона ты построй, а играть в ней мы будем втроём. Я, ты и Мишка. Я вас обоих люблю!

На что Робинзон, нахмурив брови ответил:

– Хай будэ так, як ты сказала, но я тэбэ бильше люблю.

И они продолжили игру.

Когда приехал Николай Иванович и увидел счастливую дочь, он не стал гнать прочь «чудище» со двора, а чуть улыбаясь, спросил:

– Зоинька, это Колька Кысляк?

– Нет! Папочка! Это Микола Робинзон!

– Ну, да. Теперь и я вижу, что это не Кысляк, а «Робинзон»!

Николай Иванович строго посмотрел на новоявленного «Робинзона», погрозил ему пальцем и сказал:

– Смотри, Колька, Мишка Федькин-Мотькин тебе наквасит нос, как только узнает про твои «шуры-муры» с Зойкой…

А на следующий день, как только молва облетела хутор, на бригаде, при большом скоплении колхозников состоялся бой между давнишними соперниками.

Бой за Зойку Михайлючку

Испокон веков в крестьянских семьях дети рано взрослели в трудах и…в любви.

Бои гладиаторов промеж собою, а также со зверьём – капризы римлян.

Бои тореадоров с разъярёнными быками – испанцам будоражат кровь доныне. А тараканьи «бои» – латиноамериканская забава, как и петушиные бои, потешные для Мексики и Чили.

И только бой за Зойку Михайлючку, представьте, люди, был… за Любовь. О чём и речь пойдёт здесь…

Вместо эпиграфа:

Весь хутор знал – нет краше Зойки Михайлючки.

Её краса пленила всех,

И пацаны из моего детства,

Страдали тайною мечтою нег.

Она же надменно и красиво,

Как то теченье Куросиво,

По хутору не шла – плескалась,

Красою девичьей нас сводя с ума…

У каждого из нас в жизни была, а может быть, и есть своя «Зойка», но Зоя Михайлюк была Единственная. То не важно, что прошли годы, то не важно, что мы обзавелись жёнами с другими именами, детьми, внуками и правнуками. Важно, что у каждого мужчины была своя «Зойка Михайлючка» – символ детской, отроческой или юношеской любви.

Два претендента на ту дивчину в нашем хуторе были: Колька, по кличке «Робинзон» и Мишка, по кличке «Федькин-Мотькин». Мишек в хуторе было много, но такой «Федькин-Мотькин» – один! Тогда пиара с фотокамерами ещё не было, поэтому «посмотрим» тот бой «глазами очевидца».

На обёрточной ржаво-жёлтой бумаге, в которую дед Филипп по кличке «Рипях» заворачивал копчёную им рыбу для начальства, его внук – Шурка по кличке «Профэсор» сотворил коряво-красивое объявление:

«Сегодня у клуби до кино «Тахир и Зухра» будэ кулачка про мэж Мыколою Робинзоном и Мишкою Фэдькиным-Мотькиным за Зойку Мыхайлючку».

Заболтав муки в ведре с водою, «Профэсор» на борту здоровенной фурманки, которую тягали быки Бздюха и Блоха, прилепил болтушкою объявление. Быки, роняя пену с губ на пыльную дорогу, от жары и лени еле тянули ноги по полям, где – кто косил, а кто – снопы вязали. Шурка Омелько по кликухе «Дурка» правила быками:

– Гэй-й! Шоб вы повыздыхалы, прокляти! …Цоб! Цоб, Бздюха! Куда ты вэрнэш, зараза проклята?!

А бык, громада страшенна, презрев все от шуркиной хворостины боли, с дороги в поле люцерны потянул фуру с Шуркой и Блохой вместе.

– Цабэ! Цабэ, Блоха! А тэбэ куда, чёртяка, тянэ?!

Хорошо что ехал объездчик, дед Гнат, да батогом и матом выгнал быков из люцерны, а то бы точно пообдулись.

Кое-как добралась Шурка до людей с опалёнными лицами и потрескавшимися от полуденного жара солнца губами. И все, читая объявление, радовались предстоящему представлению и, конечно же, улучшали показатели в труде, как-то было принято в стране строящегося, развитого и победившего социализма.

«Как-никак, колхозное правление о нас заботится, – размышляли они, – и кино привезли. А тут ещё и бой, как в старину – кулачный!»

Вот уже вечерело. Придя домой, и освежившись колодезной водою, «причипурились» перед зеркальцем женщины, и девчата, конечно же, и всякая мелюзга из детворы. А как же? – без мелюзги и вода не освятится! Набрав в карманы семечек, все отправились к хуторскому клубу… Мужики, пополнив кисеты самосадом и, втихаря нарвав клочки газеты «Правда» для самокруток и козьих ножек, степенно потянулись к месту культурной жизни – к школе, где и был клуб.

Хоть и мужики, но про любовь Тахира с Зухрою посмотреть не помешает, может там что и приглядишь полезное. И чего же не посмотреть на драчку подрастающего поколения?! У самих кулаки чешутся при виде таких боёв, и они, на всякий случай, закатили рукава своих праздничных рубашек.

«Сарафанное радио» так разнесло объявление по степному раздолью, что на кино и бой примчались и стар и млад с соседних хуторов. Народу собралось немало. Школьный двор, весь в зелёно-багряной красоте куп боярышника и душистых зарослей сирени, благоухал. Шпорыш, трава зелёная, ковром стелил весь двор. На нём и зачинался бой за Зойку Михайлючку.

Гомон, разделившихся во мнениях исхода боя хуторян, был весел.

И вот Жорка Будник провозгласил:

– Сёдьня Робинзон и Фэдькэн-Мотькэн дэруться за Зойку Мыхайлючку. Я пытав у нэи, чи можно обийтысь бэз дракы, но вона сказала: «Хай дэруться». Так шо начинаемо. Справа – Мишка Фэдькын-Мотькын в чёрних трусах с билой латкою, а слева – Мыкола Робынзон в полосатих трусах. То трусы ёго столитнёго дида Грицька. Других у ёго ныма. Я цэ кажу для усих, хто нэ зна наших хлопцив, а хуторяны их уси знають. Воны дуроплясы ще ти.

Конечно, Жорка правильно сделал, что указал на приметы бойцов, тут же приехали «чужакы»: киношники с «Тахиром и Зухрою», а с ними какой-то журналист из самого Питербурга под Хвалынском. Прибыл с тетрадкой для записей о ком-нибудь и о чём-нибудь. Знакомясь с хуторскими девчатами, он сказал: "Я знал, что люди гибнут за металл. Что начинались войны из-за сплетен. Но чтобы бой кулачный за любовь…(!) впервой увижу. Не за тем я приехал, но бой кулачный я не пропущу".

Мишка с Колькой вошли в круг из зрителей и Робинзон сказал:

– Зойка моя! Я з нею в Пятныцю грав! Вона мэнэ Робынзоном назвала. Так шо ты, Хвэдькын-Мотькын, иды в жопу.

– Шо?! – встрепенулся Мишка, второй претендент на Зойку. И не успел Колька досказать ещё что-то из своих прав на Зойку, как получил удар в сопатку.

К бою Колька был готов, но к удару в сопатку – нет, а поэтому, размазывая юшку по лицу, соображал дальнейшее своё поведение на поле боя.

– А, ну, Мышка, вмажь ёму ще мэжду рог! – советовали одни.

– Кысляк, ты шо? – ужэ нэ Робынзон?!

Колька, как услышал «Робинзон», образ любимой Зойки Михайлючки затмил и боль в носу и остановил течение из него крови в вперемешку с соплями, и Мишка «Федькин-Мотькин» не успел глазом моргнуть, как ему в тот глаз засветил кулаком Мыкола. Бой разгорался!.. И публика воспрянула духом.

– О! Оцэ по нашому!… А, ну давай, хлопци, жару!… Зойка того стое!– орали болельщики-фанаты обеих сторон.

Колька и Мишка сцепились, как два клещака, стараясь повалить друг друга на землю. Оказаться на земле было позорно, поэтому бойцы держались крепко на ногах. И в этом жарком сплетении тел Робинзон допустил нарушение правил драки – он вцепился зубами в ухо Федькина-Мотькина, и прокусил его!

Тот взвыл от боли, и с ужасом представил, как он явится с одним ухом перед Зойкой. Но раздумывать долго он не мог!.. И с ходу своей лохматою башкою «шарабахнул» Кольке в нос, и без того уже кирпатый…

Боже! Что тут началось?! – кто-то решил помочь упавшему Мыколе и засветил фонарь Мишкиному фанату ....

И пошла «катавасия». Дрались молча, но с прицелом в левый или правый глаз, в левую или правую ноздрю. При этом берегли рубахи, так как они дорого стоили для колхозников, получавших по двести грамм пшенички на трудопалочку в день.

Тётка Ганна, видя такое светопредставление, и невозможность остановить бой, побежала к Зойке, из-за которой уже дрались хутор на хутор.

– Зоя, пиды и остановы драку. Уси мужыкы як билыны объилысь, ще нэ хватало шоб за оглобли схватылысь. Воны же тоди поубывають всих, хто пэдвэрныться под оглоблю. Зоя, диточка, побиглы… Тилько ты можешь…

Зоя появилась на поле боя богиней Флорой. И бой прекратился.

Все взоры обратились к ней. Из уст её, прекрасных и миролюбивых, как дуновение цветов, над полем битвы вознеслось:

– Я не стою крови вашей, перестаньте драться. У вас в бою «ничья», как и я – ничья.

– Нет, Зойка, ты моя! – сказал «Робинзон».

– Нет, Зойка, ты моя! – сказал «Федькин-Мотькин»….

Машка – видьма

В то давнее время моего детства, когда мир божий был наполнен лешими, ведьмами да русалками, когда за каждым кустом сидела кикимора или вурдалак, а в речных зарослях водяные подстерегали таких пацанов как я, верующих в рассказы бабушек и дедушек о нечистой силе, – тогда и реки текли, как нам казалось, молочные, и берега были кисельные, а по полям летали жаренные куропатки.

Так вот, в то время жили-были в донском хуторе Иван-баянист, да Марья, у которой русые косы до самых пят, глаза небесной синевы, нежная кожа, груди, как яблочки белого налива, станом и ножками стройна и гибка, как ивушка приречная!..

      Марье виделся молодец на белом коне, который вихрем налетал на неё, подхватывал под стан её гибкий, и вскинув в седло, уносил её за тридевять земель, в тридесятое царство, где и стали бы они жить-поживать да добро наживать.

А Ивану мир казался майским лугом, по которому бродят кони да девки цветы собирают и венки плетут…

Да какое нам, пацанам, дело было до их мечтаний?! Нам бы шкоду какую сотворить! А под руководством Жорки Будника и Витьки Хижняка это было очень просто!

Они были постарше и на шкоду более сообразительней «цуцинят», как они нас называли, выпуская дым цигарки с махряка из ноздрей и цвиркая слюной сквозь зубы.

Шикарно у них это получалось, не то что у нас! А у кого спереди зуба не было, так тот, когда пытался цвиркнуть, как Жорка и Витька, у нас вызывал колики в животе, и мы катались по земле от хохота.

Но это – мелочи жизни! Им в голову приходили частенько очень серьёзные мысли. Не знаю, что побудило Жорку и Витьку, но они решили вырыть могилу для вурдалака.

      Для чего стали подговаривать меня и моих дружков, Кольку и Вовку Кысляков. Задумка была такова – «вырыть могылу и прыкрыть еи гылкамы, а звэрху травою прысыпать».

Я, как услышал слово «могыла», сразу же отказался её рыть, так как страшно боялся мертвецов. При одном представлении о них, у меня волосья на голове дыбом становились и ноги подкашивались. Вовка тоже трухнул, а Колька-Робинзон сказал:

– Жорка и Витька, могылу мы копать нэ будемо. А як шо вы хочитэ, то вырыемо яму-ловушку.