Цитаты из книг автора «Михаил Шишкин»

Да вы не волнуйтесь так, – сказал Маслов. – Вот возьмите лист бумаги, садитесь за стол и все-все напишите. Маслов дал мне несколько листов бумаги, пододвинул чернильницу, подобрал отточенное перо. И я стал писать. Я писал все, что знал и про Степана Ивановича, и про наши с ним разговоры, как мы спорили с ним, как я убеждал его отказаться от пагубных его затей, и про Ивашева, и про ревельские воды. Я старался ничего не опустить, ни малейшей подробности. Я писал сумбурно, без всякого порядка. Я писал всю правду. Да-да, я писал всю правду, но я пытался и спасти его. Я пытался объяснить: все, что делал этот человек, есть не столько преступление даже, сколько заблуждение. Именно заблуждение, ибо помыслы его были благородны. И потом, нужно было понять его состояние. Это было ослепление, надрыв. Все сплелось здесь в один клубок: и досада за неудачную службу, и приступы жестокой лихорадки, привезенной с Дуная. Конечно, писал я, всему причиной была болезнь. К тому же он сам рассказывал мне, что мать его кончила дни свои в доме для умалишенных. Без сомнения, нервная болезнь, помутнения разума передались и ему по наследству. Разве не горячечный бред его безумная идея сражаться бок о бок с поляками против соотечественников? Нет ни малейшего сомнения, писал я, что он сумасшедший. Не преступник, а сумасшедший.

Впервые в жизни меня охватил в ту ночь страх, до холода, до пота, до дрожи. Я вдруг вспомнил письмо соликамского чиновника, неведомыми путями попавшее однажды ко мне на стол. Этот человек писал, что посажен он без вины, что надзиратели натравливают на него других каторжников. Он требовал, просил, умолял спасти его. А я ответил на это письмо с того света казенной отпиской. И вот я видел уже себя за лязгнувшим засовом, окруженным убийцами и насильниками, проигрывающими мои зубы в карты. Я думал о стариках Нольде, уверявших всех, что сын их в действующей армии. Мысли о моей матушке, о том, что она этого не переживет, сводили меня с ума. Я то ворочался на кровати, то бегал по комнате, схватившись за голову. Наверно, я кричал что-то, потому что вдруг послышался скрип на лестнице, приотворилась дверь и в комнату заглянул Нольде.

Мне кажется, вы побледнели? – спросил Маслов. Я вздрогнул. – Впервые вижу подобное. – Забавно, – протянул Маслов, взял у меня письмо, сложил все листки вместе и сунул обратно в свой портфель. Потом вдруг сказал: – Так ведь вы же, Александр Львович, все это и писали!

Очень скоро Солнцев, извинившись срочными делами, вышел, оставив нас вдвоем, я тоже встал, чтобы откланяться, но тут Маслов сказал: – Подождите немного, Александр Львович! Произошла такая удивительная встреча, а вы куда-то убегаете. – Что ж в ней удивительного? – спросил я с каким-то неприятным предчувствием. – Сядьте, прошу вас! Кажется, сама судьба столкнула нас с вами. Я снова сел. Маслов смотрел на меня долго своими бесцветными неживыми глазами и ничего не говорил. От этого взгляда мне стало не по себе. – Что вам от меня нужно? – Я имею кое-что сказать вам и думаю, что это будет для вас небезынтересно. – Ну же. – Меня раздражало, что он мучил меня недомолвками.

Вечером я снова пошел к Ситникову. Я думал, что, может быть, чем-то смогу помочь им. Все двери были открыты. Не было слышно ни звука. Я поднялся по лестнице, прошел в прихожую, оттуда в гостиную, в комнату к литвину – везде было пусто. Я прошел дальше и вдруг увидел Ситникова. Степан Иванович сидел в кресле, подложив под голову руку, и держал в зубах чубук давно погасшей трубки. Он смотрел в одну точку, куда-то за окно, и даже не поднял на меня глаза, когда я подошел. – А где же Екатерина Алексеевна? – спросил я. – Где ж ей быть? Дома. – Как дома? Что произошло? – Ничего особенного. Я отвез ее домой. Я сказал ей, что не хочу губить ее жизнь. Я даже не нашелся сначала, что сказать. – Теперь я вижу, Степан Иванович, – выговорил я, – что вы действительно сумасшедший. Да-да, самый натуральный. Прощайте! – И я выбежал вон из комнаты.

Я все решила, – сказала Екатерина Алексеевна. – Так дальше жить невозможно… – Екатерина Алексеевна, – начал Ситников, но она зажала ему рот ладонью. – Молчите, не перебивайте меня! Я люблю вас! Я ушла из дома, навсегда, насовсем. Отец проклял меня, и я благодарна ему за это. Обратно дороги мне нет. Я люблю вас, и, кроме этой любви, мне ничего не нужно! Я осторожно прикрыл за собой дверь, тихо спустился по лестнице и вышел на улицу.

Степан Иванович протянул Орехову руку. – Полно бессмысленных разговоров, – сухо отрезал тот. – Пожалуйте к барьеру! И Орехов быстрым шагом пошел к своему месту. Какое-то время Степан Иванович стоял в нерешительности. Потом медленно направился к моему плащу. Противники стояли в шагах пятнадцати один от другого. Шрайбер подошел к Орехову. До меня донесся его приглушенный голос. – Цельтесь в живот, если вы хотите размозжить голову. Шрайбер отошел и, взмахнув рукой, крикнул:

Я хочу поговорить с вами о Екатерине Алексеевне, о Кате. Вы даже не можете себе представить, что она для меня значит. После смерти жены ближе Кати у меня никого нет на свете. Девочка осталась у меня на руках совсем крошкой. Она сама тогда чудом каким-то уцелела. Если бы не Катя, не эти бесконечные заботы о ребенке, я бы сошел тогда, в те дни, с ума. Я не знаю, откуда в Кате это упрямство, эта бешеная строптивость, мать ее была совсем не такой. Я баловал Катю как только мог, я знал все ее детские тайны, она верила мне! Несчастье началось, когда она полюбила. Поверьте, я не пожалел бы для дочери ничего, пожертвовал бы всем, только бы сделать ее счастливой, но избранник ее был мерзавец. Она не понимала этого, нет, не видела и не хотела видеть. Да и что можно понять в шестнадцать лет! Я сделал то же самое, что сделал бы любой отец, любящий свою

Ивашев рассказал ему, что жандармское ведомство подослало к нему в Ундоры провокатора, какого-то офицера, который, представившись последователем декабрьского дела, предложил план освобождения его сына и вообще возмущения там, в Сибири, и просил о содействии. Этот офицер убеждал старика, что нужно только начать и вспыхнет вся Сибирь и весь Урал. Возмущенный генерал прогнал его. – Что с вами, Александр Львович? – закончил Солнцев. – Нет-нет, ничего, – сказал я и поспешил уйти.

До сих пор не могу понять, что заставило меня в тот день, когда я собирался на именины к Анне Васильевне, супруге Кострицкого, зайти к Солнцевым. Верно, есть какое-то высшее, не познанное еще чувство, которое ведет нас, слепых, туда, куда нам надо идти, ничего не объясняя, ничем не оправдываясь.