– С красками слишком долго возиться, – говорила она. – Мне больше нравится ловить момент, сформировать композицию, основные черты. В конце концов, игрой с оттенками серого и тенями можно добиться нужной глубины.

– У тебя бывают интересные композиции.

Она листала блокнот, вспоминая, что делала за последние месяцы. Там были пейзажи, большей частью из памяти. Горный рельеф Пелопоннеса, вид на море у Каламаты, конечно, Крит, где больше всего она казалась себе отделённой от мира. Руины башен в горном Уэльсе, скальная арка в Корнуэлле, на пляже рядом с которой они с мамой нередко проводили свои дни.

Хелен утверждала, что она имеет удивительную способность запоминать детали, и почти всё, что видно на её рисунках, так и есть в реальности. Но память – это всегда реконструкция. Это следует помнить.

Ещё там были люди. Она любила рисовать людей. Иногда прямо с натуры делала быстрый набросок, иногда же по памяти или по фотографии, открытой на экране ноутбука. Пара рисунков из зала мистера Робертса, пара зарисовок с улиц Сан-Франциско, когда сидела в кафе во время обеденного перерыва, но большей частью люди из прошлого, те, кто остался позади. Хелен легко опознавала их даже в том случае, когда лица было не разглядеть.

– Это Настя… и здесь она же… а это уже настоящая эротика… Да, ты всё ещё её не забыла… Та девушка, что была твоей соперницей на чемпионате мира. Как же её звали? Твой британский тренер, мрачный мужик… Это, конечно, я… Не слишком ли пафосно смотрюсь? Прямо как Лара Крофт какая-то. Ну, тебе видней… А это наша Александрия собственной персоной. Автопортрет в стиле «мрачный герой неразделённой любви, который смотрит в ночь».

Она редко рисовала себя в человеческом облике. Тот рисунок, о котором говорила мама, был лишь повторением наброска, что сделала в свои девятнадцать и долго хранила то ли как удачное свершение, то ли как отпечаток своей души. Гораздо чаще она рисовала волков, и Хелен, разумеется, сразу поняла, что эти волки – это и есть она, только в иной форме, словно так ей легче открыть свои чувства.

– Эта твоя ликантропия довольно занятна, – говорила мама. – Кажется, в психологии это называется переносом, хотя я не специалист. Словно тебе не слишком комфортно говорить о своих чувствах открыто.

Она не отвечала, лишь медленно пролистывая свои волчьи картины.

Волчица, потерянная в большом городе, она бредёт на переднем плане, а за её спиной высятся очертания Золотых ворот. Зверь на обочине пустого шоссе, тянущегося через степь, будто мир вымер, или же просто эта страна так огромна, что не знаешь, куда идти. Волки, преследующие добычу по снежному насту, как в её снах. Тот самый волк из сказки, что несёт на спине прекрасную принцессу далеко-далеко, и её волосы почти касаются земли, когда он скачет в лунном свете.

– Ты сама говорила, что древние воины отождествляли себя с волками.

– Не заходи слишком далеко. Это всё, о чём я прошу.

*****

Часто отношения между тренером и спортсменом носят особенный характер. В Британии главным её наставником, человеком, который принял её в шестнадцать лет и провёл за четыре года до самой вершины любительского бокса, был мистер Филлипс. Она проводила много времени в зале под его присмотром, он был в её углу во время каждого боя, однако за все эти годы он ни разу не спросил её о личной жизни, никогда в разговоре не проявил интереса ни к чему, кроме дела. Это был профессионализм в чистом виде, и она приняла правила его игры, тоже не пытаясь ни о чём расспрашивать. Ей казалось тогда, что он настраивает её как механизм, машину для зарабатывания очков и выигрывания медалей. Филлипс умел настраивать машины. У него были чемпионы среди мужчин и среди женщин в нескольких весовых категориях. Он работал с лучшими, но по своей привычке никогда не давал собственной оценки, никогда не хвалил по-настоящему. Лишь однажды, в тот день, когда она вернулась в зал после кровавой бойни, стоившей ей Олимпиады, полицейского разбирательства и тюрьмы, он сказал, сидя, как и обычно, на раскладном стуле рядом с рингом:

– Жаль. Ты была лучшей из моих учеников. Выиграла бы Олимпиаду вот так, – он щёлкнул пальцами, – да, прошла бы всех как нож в масле. Жаль, что так вышло.

– Да, жаль, – ответила она и пошла к своему шкафчику, чтобы переодеться.

Тайлер не был её тренером в полном смысле этого слова, и он совершенно не желал придерживаться такого подхода. Он любил рассказывать о себе и не уставал расспрашивать её о прошлом. Поначалу она больше уходила от ответов, но потом всё же смирилась с его тягой к открытости. В конце концов, с каждым разговором они становились немного ближе.

Скоро она узнала, что он родился в Калифорнии, семья его несколько раз переезжала, но потом остановилась в маленьком городке Калистога, вокруг которого раскинулись местные виноградники. Узнала и о том, что родители его часто конфликтовали, а он рос неприкаянным, не желая в полной мере воплощать ролевую модель никого из них.

– Это был тот ещё дурдом, когда мои родители сходились в одном месте, – рассказывал он, сидя за их кухонным столом, пока она сортировала свою еду, ограниченную диетой. – Они были истинным столкновением противоположностей. Мама – из новых хиппи. Не таких оголтелых как старые, но тоже со своими закидонами, типа борьбы за природу, экологическую еду, маленькие машины, что не гадят атмосферу. Творческая натура и, прямо скажу, немного истерическая. Отец раньше жил на севере страны, работал в нефтяной индустрии, у него были совсем другие политические взгляды.

– И как они уживались?

– Тебе, правда, интересно? Я обычно не рассказываю людям о своей семье, но тебе хочется рассказать. Мы же теперь партнёры, а это почти как родственники.

– Это не так.

– Я повидал спортсменов. Там разные истории бывают. Тренер, типа, как отец.

– Не надейся… Ладно, мистер Леки, рассказывай уже, если хочешь.

– Ну, мои родители верили, что любовь и личная привязанность важнее политических разногласий. Поначалу, наверное, так всё и было, но потом всё стало уже не так хорошо. Мама не препятствовала решениям отца. Он хотел старый пикап, и он ездил на пикапе, он покупал оружие, и ей приходилось терпеть наш маленький арсенал в кладовой, но на словах она не сдерживалась. Видела бы ты, какие скандалы она закатывала. Тем не менее, у меня никогда не было чувства, что они близки к разводу. Нет, это было хрупкое равновесие хаоса.

– Понятно.

– Мне нравился образ жизни отца, представлялся чем-то вроде мужского пути, но отец проводил со мной мало времени, словно не замечал моей тяги к нему. Его спокойствие нравилось мне куда больше, чем мамина истеричность. Он умел ко всему относиться легко, наслаждаться каждым днём. Единственное, что я не принимал в нём, так это стремление к обычной жизни. Нет, я не хотел такого, не хотел просто работы, семьи… мне хотелось скитаний, путешествий, поиска себя в мире, что бы это ни значило.

Когда он умер, мне было всего шестнадцать, и он навсегда остался в таком идеальном образе – сидит в своих клетчатой рубашке и джинсах на капоте белого «Форда Бронко», на фоне сельской местности, кажется, виноградников, и в руке у него бутылка пива. Потом мама, разумеется, попыталась переделать меня под себя, однако у неё не вышло. Наоборот, в знак протеста я возненавидел все её убеждения.

– От чего умер твой отец?

– Рак лёгких. Банальная история. Он курил всю жизнь и довольно много. Не марихуану, на которой тут все повернулись, а настоящие, честные сигареты. Маме это не нравилось, конечно, но она ничего не могла сделать. Мы потратили много денег на лечение, большую часть того, что им удалось накопить за время совместной жизни. Эти болезнь и смерть подорвали наше финансовое положение.

– Понятно, – вновь сказала она.

– Представь себе, мама решила, что мы должны подать в суд на табачную кампанию. Типа одного из тех исков на сотни миллионов долларов, о которых болтают по телеку. Она даже давала интервью местной телекомпании, говорила, что отец умер из-за табачных гигантов, что производители сигарет травят людей, и всё в таком духе. Но ничего из этого не выгорело.

– И что было дальше?

– Ну, я бунтовал. Мне казалось, что она хочет вытравить из меня мужское начало, поэтому я, напротив, ещё сильнее желал почувствовать себя мужчиной без всяких сомнений. Наверное, именно из-за этого я так зацепился за единоборства. Особенно яростно мы спорили о стволах. Отец начал покупать оружие ещё с восьмидесятых, когда не было большинства этих глупых запретов. Во время болезни он продал кое-что, но немало и осталось. Пять винтовок и восемь пистолетов. Мать требовала, чтобы я выкинул пушки из дома, и несколько лет мне пришлось хранить их в сарае, обернув в брезент и спрятав под автозапчастями. Потом, когда покинул отчий дом, я забрал их с собой.

– Хорошо, что ты их сохранил.

– Да, я закинул их в один арендованный бокс, что в портовом районе. Там и лежали, пока сюда не привёз.

– Ты к матери заезжаешь?

– Заезжаю, но не часто.

– Спасибо ещё раз за пистолет.

– Будь осторожна. С ношением в Окленде дело тухлое.

– Это моя жизнь и мой выбор. Сам знаешь, работа по ночам, все дела… Я буду осторожна.

– Хорошо.

– Что мне терять? Нечего.

Она знала, что у Тайлера есть несколько временных подработок, помимо регулярных занятий в зале. Ночами он работал барменом в одном из клубов, иногда был курьером и даже грузчиком, хотя уверял, что обслуживает только самые выгодные заказы.

– Мне не нужна постоянная работа, которая будет сковывать меня, предопределять дальнейшие шаги, – объяснял он. – Я хочу сохранить свободу. Да, платить за это приходится хреновыми и нерегулярными заработками, но свобода всё же важнее. Что скажешь? Ты не согласна? Что об этом думаешь?

– Ну, я тут с тобой, а не сижу на двадцатом этаже небоскрёба в лондонском Сити, хотя, наверное, могла бы, – ответила она. – Это говорит о том, что я тоже выбрала не деньги.

– Самое ценное в нашей жизни – это реализация мечты. Согласна? Ну, посуди сама. Здесь, в современной Америке, перед нами уже не стоит проблема выживания. У нас есть крыша над головой – дом родителей, просто какая-нибудь съёмная хибара, или брошенная развалина, в которую можно залезть без спроса. Тут нельзя умереть с голода – в конце концов, тебя накормят даже бесплатно, здесь есть немало мест, где раздают пайки для бездомных. С работой тоже нет проблем. Да, это может быть дешёвая, тупая, скучная работа, даже унизительная, но всё же работа, и на её поиски не потратишь много времени. В конце концов, если смотреть на жизнь под определённым углом, разница между такой работой и работой получше, за пятьдесят тысяч долларов в год, не так уж велика. Все эти вещи доступны каждому, поэтому не представляют большой ценности в нашем мире и совсем не возбуждают.

– Что же представляет?

– Я и говорю. Возможность реализовать свою мечту. Ведь это нечто уникальное. Всё остальное доступно всем, словно дешёвая, мусорная еда из забегаловки. Ты ешь её только для того, чтобы было чем набить рот или убить время. Мечта же только твоя. К тому же, нет никакой гарантии, что ты до неё доберёшься, а это усиливает остроту. Только следование за мечтой делает тебя подлинно свободным. Мысль не то, чтобы новая, но прочувствованная на своей шкуре.

– Ладно, допустим. Только я бы сказала, что люди делятся на тех, кто готов жертвовать многим ради мечты, и тех, кто этого никогда не сделает. От чего это зависит? Понятия не имею. Мама считала, что это наше древнее наследие. Кто-то следует парадигме земледельцев, а кто-то кочевников и охотников-собирателей.

– Никогда не думал об этом с такой стороны.

– Итак, выходит, что ты отринул материальное и выбрал мечту?

– Выходит, что так. Я послал своё резюме в университет под давлением матери, но проучился лишь год и бросил это дело. Кочевал по бойцовским залам в Калифорнии, параллельно подрабатывал в разных местах. Сначала меня грело желание стать настоящим бойцом, но, к сожалению, меня побили несколько раз, доказав, что с серьёзными ребятами мне не тягаться. Я был не дурак и сразу понял, что не стоит биться головой в эту стену. Понимаешь, я проанализировал себя как бойца объективно, без эмоций, и пришёл к выводу, что мои данные не годны для чемпиона.

– Не многие способны на это.

– Однако я не долго горевал, ведь это был вовсе не повод отказываться от мечты. Если верить в эволюцию, нашими давними предками были такие обитавшие в воде древние членистоногие твари, которые наверняка умели отращивать откушенные конечности. Я смотрел по телеку. Так же и мы. Отращиваем новые надежды на месте тех, что погибли при столкновении с реальностью. Нельзя быть бойцом, так почему не быть промоутером, тренером, просто парнем, что держит лапы? Поначалу мне казалось, что это будет негодная замена, ложный хвост на месте настоящего, но очень быстро сожаление ушло, а надежда укрепилась. Окончательно всё изменила встреча со Скайлер.

– Кто такая Скайлер?

– Так не пойдёт, – возразил он. – Я тебе рассказываю всё о своей жизни без утайки, но ты так мало открываешь о себе. Я так не играю. Хочешь продолжать, так расскажи мне что-нибудь о себе. Давай такое правило – я историю, и ты историю.

– Нам уже пора собираться в зал.

– Не отговаривайся.

– Ладно, но только одну. У нас нет времени.

– Давай. Расскажи, как ты была плохой девчонкой. Сама же говорила.

– Ту историю про стрельбу в ночном клубе?

– Да, именно эту. Когда ты мельком упоминала, мне уже хотелось услышать. Откуда, кстати, у тебя взялся ствол?

– Это тоже был подарок. Исторический артефакт. В Греции во время Второй мировой много чего происходило, знаешь ли. Страна была оккупирована нацистами, орудовали партизаны, союзники сбрасывали оружие с воздуха для оснащения местных сил, потом была ещё гражданская война. Короче, осталось немало схронов, да и на руках у людей незарегистрированные стволы имелись. Греки не слишком-то спешили с ними расставаться. Они скорее припрячут на чёрный день, чем будут сдавать властям.

– Полезное свойство.

– У одного из моих друзей по футболу был отец, который коллекционировал оружие времён войны. У него был не то чтобы музей, а просто подвал, в котором валялись грудой винтовки, пистолеты, гранаты без запалов, противогазы, флаги, ещё какая-то рухлядь. Друг сказал, что, если он возьмёт один пистолет, отец и не заметит. Их, якобы, никто толком и не считал. Так он мне и подарил «Браунинг» модели 1903 года с одним магазином на семь патронов. Хороший был пистолет. Тяжёлый, металлический, а не пластиковый как современные, плоский, что было удобно для ношения под одеждой, чёрный как смоль.

– За что такой щедрый подарок?

– Не важно. Наши футбольные дела… Короче, я до того вечера только один раз выстрелила из него, чтобы попробовать, что он вообще работает. Он был в прекрасном состоянии, учитывая больше восьмидесяти лет жизни. Короче, я стала его носить повсюду с собой, и в том баре он тоже был у меня за поясом. Всё тогда началось из-за футбола…

– Ты была болельщицей? Как в том фильме про фанатов?

– Что ты вообще знаешь о футболе?

– Я видел его по телеку, – пожал плечами Тайлер.

– Нет, я не об этом говорю. Я о настоящем футболе. Представь, что ты на стадионе, что тысячи людей движутся в едином ритме, вздымаются как волна, что гул тысяч их голосов мечется как эхо в горах. Представь, что вокруг тьма, и в этой тьме начинается огненное безумие. Сотни файеров, фейерверки сплошным дождём, дым застилает всё, будто это поле сражения, гул и взрывы, фигуры людей едва различимы в мареве. Такие огненные шоу, как делали греческие фанаты, мало где увидишь.

– Звучит впечатляюще.