Глава 5: Есть или не есть, вот в чём вопрос

— Ты меня съешь? — спросил он.

От неожиданности я сделал шаг назад, споткнулся о ящик и едва не рухнул на скользкие доски, судорожно выставив руку.

— Твою мать… — вырвалось у меня на родном, низким, хриплым шёпотом, которым ругаются, когда больно и страшно.

Латынь. Из этой клетки. Чистая, как у доктора богословия. В ушах зазвенело, будто после близкого разрыва ядра.

Эльф, не меняя царственной позы, слегка склонил голову. Его пальцы продолжали неторопливо распутывать серебряную прядь волос. Взгляд — теперь ясный, без намёка на дурман — скользнул по моему лицу, по растерянно сжатой в кулак руке, застыл на моих глазах.

Я не сразу нашёл, что ответить. Слова, сказанные на безупречной латыни, всё ещё звенели в ушах, будто выстрел в трюме.

— Ты говоришь на человеческом? — выдохнул я, автоматически перейдя на латынь, мозг отказывался совмещать образ говорящего животного и учёного богослова. — Где ты научился нашему языку?

— У человека, который приплыл к нам на корабле, чтобы говорить, а не убивать, — ответил он. — Он священник и учёный. Он учил меня словам и смыслам.

— Как его звали?

— Маттео Риччи.

Имя мне ничего не сказало. Судя по всему какой-то итальянец и папист.

— Не знаю такого.

— Это не важно, — спокойно сказал эльф. — Так ты съешь меня?

Вопрос прозвучал спокойно и ровно. Не как мольба и не как вызов. Скорее как уточнение условия, которое требуется зафиксировать перед дальнейшим разговором.

Я не сразу ответил.

— Если ты имеешь в виду буквально… — сказал я наконец. — Нет. Не сейчас.

Он слегка кивнул, будто поставил отметку в уме.

— Значит, я пока не пища.

— Пока — нет.

— Этого достаточно, — сказал он.

Я нахмурился.

— Для чего?

— Чтобы понимать, в какой роли ты со мной разговариваешь. Если как с едой, кого собираются уже сейчас есть, — слова не имеют смысла. Если как с пленником, с добычей… тогда у нас есть время.

Я коротко усмехнулся.

— Ты говоришь так, будто сам выбираешь условия.

— Нет, — ответил он. — Их выбираешь ты. Я полностью в твоей власти и лишь уточняю, какие именно.

Он говорил тихо, без нажима. Не спорил и не оправдывался. И в этом было что-то непривычное: пленники обычно либо молчат, либо цепляются за каждую возможность выпросить милость.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Элронд.

— Просто имя?

— В моём мире имени достаточно, чтобы знать, кто ты. Но если тебе нужно больше: я сын королевы Келебриан. Наследник Эрин Линд.

Я усмехнулся.

— Значит, я держу в клетке принца.

— Да, — спокойно сказал он. — Но это не меняет того, что сейчас я пленник и полностью в твоей власти.

Он сказал это без горечи. Просто как факт.

Я невольно задержал на нём взгляд. Элронд сидел прямо, словно сидел не в клетке, а на троне. Не сутулился, не прятал глаза. Не пытался выглядеть гордым — просто был таким, каким он был. Он выглядел как самый настоящий принц и притом получше многих, которых я видел, хотя они были, в отличие от него, в бархате, парче и усыпаны золотом и драгоценными камнями.

— Ты странно держишься для пленника, — сказал я.

— Потому что ты смотришь на меня как на пленника, — ответил он. — А я смотрю на тебя как на охотника.

— На охотника?

— Да. Не как на палача. И не как на пожирателя. Охотник — это тот, кто выбирает цель и решает, что с ней делать. Ты уже сделал первое. Второе ещё впереди.

Я усмехнулся.

— Ты много понимаешь в охоте?

— Мы тоже охотимся, — сказал он. — Не ради забавы и не ради жестокости. Ради порядка. Ради того, чтобы взять ровно столько, сколько нужно. Чтобы не разрушить мир, в котором живём.

Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова, непривычные его миру.

— Ты ведь тоже охотишься. И на животных, и на нас.

— Я воюю, — сказал я. — Это не одно и то же.

— Для того, кто связан и лишён выбора, разницы немного, — ответил он. — Но я не осуждаю. Я лишь пытаюсь понять твою логику.

Это было сказано без упрёка. Я поймал себя на том, что не хочу обрывать разговор.

— И что ты в ней видишь? — спросил я.

Он помолчал, глядя на мои руки — на ссадины на костяшках, на засохшую под ногтями грязь. Потом взгляд поднялся к моему лицу.

— У вас, у людей вашего рода… есть законы, правильно? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, будто он спрашивал о диковинных обычаях дальних стран. — Что можно. Что нельзя.

Я кивнул, не понимая, к чему он клонит. Закон был основой всего. Контракта, службы, власти.

— И есть те, на кого закон не распространяется. Дикие звери. — Он сделал крошечную паузу, давая мне мысленно заполнить её образами — волком у овец, крысой в трюме. — Их можно убивать. Это не преступление.

Он сформулировал это так ясно, так понятно, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Да. Именно так. Не преступление.

— Ты не злой человек, — тихо сказал Элронд, и это прозвучало не как оправдание, а как печальный диагноз. — Ты просто очень хороший слуга своих законов. Просто в твоей книге правил… мы стоим на той же странице, что и животные. Разве не так?

Вопрос повис в воздухе. Простой, чёткий, неопровержимый. Он не спрашивал, жестоко ли это. Он спрашивал, правильно ли он понял систему. И заставляя меня подтвердить эту систему («Да, именно так»), он заставлял меня увидеть её со стороны. Увидеть себя в ней. Слугу. Исполнителя. Человека, который не решает, а лишь следует указанной странице.

Я ничего не ответил. Он продолжал всё тем же спокойным, ровным голосом:

— Мне важно понять, по какому признаку ты проводишь эту границу.

— По происхождению, — сказал я. — По природе.

— Это слово многое скрывает, — заметил он. — Есть существа, которые сильнее нас, быстрее, опаснее. Есть и те, что слабее. Но мы не делим их просто на «можно» и «нельзя». Мы делим по способности понимать.

— Понимать что?

— Последствия. Связи. Выбор.

Он посмотрел прямо на меня.

— Ты говоришь со мной. Я понимаю тебя. Я могу отвечать. Я могу рассуждать. Это делает меня для тебя просто более редкой добычей… или чем-то иным?

Я хотел сказать резко: «Это ничего не меняет». Но поймал себя на том, что сам не знаю ответа.

Эльф, видя моё затруднение, продолжил.

— Риччи объяснил мне, что для вас значит душа. Что вы называете спасением. И почему вы считаете, что не всякое существо способно предстать перед вашим Богом как ответственный за свои поступки.

Я насторожился.

— К чему ты ведёшь?

— К очень простой вещи, — ответил он. — Я принял крещение.

Я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил я.— Да. Он объяснил мне, что крещение — это не просто знак. Что вы не совершаете таинств над теми, кто не может быть спасён. Иначе это было бы оскорблением вашей веры.

Он не смотрел на меня вызывающе. Он словно предлагал мне самому проверить собственную систему на логическую непротиворечивость.

— Если я не способен к спасению, — продолжил он, — значит, меня обманули. Или вы сами допускаете, что я не просто тело, которое можно преследовать как зверя.

Он чуть наклонил голову.

— Я не прошу тебя изменить мир, — сказал эльф. — Я даже не прошу свободы. Я лишь пытаюсь понять, кем ты меня считаешь, когда смотришь на меня.

Он пристально посмотрел, изучая меня как философ старинный манускрипт с секретами мироздания.

— Мой первый вопрос был не страхом, — добавил он. — Ты собираешься меня съесть? Или рассматриваешь как существо, которое в твоей вере нельзя уничтожить просто так?

Я ощутил странное напряжение: ответственность за свои слова и не только перед эльфом, но и перед собой.

Я сделал паузу, взвешивая каждое слово.

— Если ты способен к спасению, — сказал я наконец, — значит, я не могу видеть в тебе пищу. И мне придётся признать: ты — человек, а не животное.

Эльф слегка кивнул, почти удовлетворённо:

— Редко мир меняется мгновенно, — сказал он тихо. — Но иногда достаточно того, что человек начинает действовать в нём иначе. И это уже первый шаг к переменам.

Он не улыбался. В его голосе не было торжества от победы в интеллектуальном поединке. Лишь спокойная уверенность того, кто поставил вопрос и знает, что он будет жить в голове собеседника дольше, чем сама беседа. Решив, что на сегодня с меня достаточно, я спросил.

— Тебе что-то нужно?

— Если возможно, то гребень. Привести волосы в порядок.

— Хорошо, тебе принесут, — я постоял ещё мгновение у клетки, затем развернулся и вышел.

Поднялся по лестнице на палубу и глубоко вдохнул солёный воздух. Всё вокруг было привычным: скрип снастей, шаги матросов, запах дерева и соли. Но что-то всё же изменилось. Возможно, я сам.

В голове всё ещё звучали слова Элронда: «Ты собираешься меня съесть?». Почему-то вспомнился Лондон: как-то пьянствовали в одном кабаке со знакомыми английскими актёрами, один, кажется, Шекспир, читал что-то вслух про жизнь и смерть. Тогда это казалось красивой игрой слов. Сейчас — прямое руководство к размышлению.

Я усмехнулся себе под нос:

— Есть или не есть… — пробормотал я низким, хриплым шёпотом, пародируя его. — Вот, мать его, вопрос.

И думал, что будет правильней. В душе-то я уже понимал, что съесть его и пить кровь не смогу, он точно не зверь, я ещё не спятил, чтобы на латыни с ними философские диспуты вести. Это первый факт. А дальше начинаются странные вещи: раз я не могу его съесть, значит, я признал в нём разумное существо, человека. И это уже не жалость, не слабость — это всего лишь логика моей собственной системы. А по этой системе людей не едят. Их убивают, продают в рабство, берут в плен, сажают в клетки и на цепь в конце концов, но не едят.

Смотрю на море, на качающиеся мачты, на солнце, блестящее в волнах, и думаю: всё, что я знаю о правилах, вере, законе и классификации — теперь проверяется одним вопросом: кого я на самом деле держу в клетке и является ли он едой или пусть даже лекарством?

— Есть или не есть… — повторил я ещё раз и тихо фыркнул.

Неожиданно мои умственные терзания получили наглядную, почти издевательскую демонстрацию.

С кормы послышался гвалт. Трое матросов волокли по палубе здоровенную черепаху, размером почти с бочку. Судя по лицам, они уже заранее видели в ней обед. Черепахи на корабле — дело обычное: они могут месяцами жить без еды и воды, радуя желудки матросов свежим мясом.

Только вот эта попалась не морская, из тех, что голову прятать не умеют, а сухопутная, упрямая и хитрая.

Как только один из них попытался отрубить ей голову, тварь мгновенно втянула её в панцирь. Топор чиркнул по пустому месту.

— Ты что, слепой? — рявкнул второй.

— Это ты косой, — огрызнулся первый. — Она ж была тут!

Вторая попытка — тот же результат. Третья. Четвёртая. Черепаха действовала чётко, будто по уставу: удар — голова исчезла.

Ругань переросла в представление. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то хохотал, кто-то отпускал советы, а потом и ставки пошли:

— Десять к одному, что опять промажет!

— Да ты смотри, эта зараза быстрее нашего боцмана!

Счёт по попыткам был разгромный. По всем законам корабельной логики уже должен был варится суп из мяса. Но пока выигрывала рептилия.

Наконец, махнув на топор, они решили действовать умнее. Попробовали вскрыть панцирь ножами. Один нож сломался. Второй скользнул и тоже развалился на две половины. Кто-то отбил себе ногу, кто-то заорал, что это проклятая тварь, а не черепаха.

Черепаха же лежала невозмутимо, как будто наблюдала за происходящим с философским интересом.

— Да чтоб тебя… — прорычал один из них. — Она из камня, что ли?

В итоге, разозлившись и окончательно устав, они просто подняли её втроём и швырнули за борт.

— Проваливай, гадина, — буркнул кто-то. — За проезд не заплатила.

Я стоял у борта и смотрел, как панцирь исчезает в волнах. И невольно усмехнулся.

Только что трое взрослых мужиков не смогли кого-то убить себе на обед. Не потому что не хотели. А потому что не вышло. И вот тут мне вдруг стало смешно по-настоящему — тем самым чёрным, сухим смехом, который появляется, когда жизнь слишком прямо показывает тебе собственные мысли.

— Есть или не есть… — пробормотал я себе под нос, низко и хрипло. — Вот, мать его, вопрос.

Черепаху они хотели съесть потому, что она была черепахой. Животным. Не существом, которое задаёт вопросы. Просто куском мяса в твёрдом панцире.

И в этот момент я вдруг слишком ясно понял, почему разговор в трюме не выходит у меня из головы: дело было в том, кем ты считаешь того, кто перед тобой — животным, которое можешь приготовить себе на обед, или существом, с которым ты уже говорил и которое считаешь равным тебе, с такой же бессмертной душой. И когда придёт время, тебе придётся отвечать перед богом за то, как ты с ним поступил. Исполнил заповедь «не убий» или же совершил смертный грех, притом осознанно.

Черепаха оказалась не едой просто потому, что не далась, спрятала голову.

А эльф… Он тоже очень умно и тонко втянул её под защиту Святой веры и Бога.

И от этого сравнения мне почему-то стало совсем не смешно.