Глава 7

Он вышел из института, подчиняясь не мысли, а глухому инстинкту самосохранения, требовавшему сменить обстановку, вдохнуть воздух, не отравленный запахом озона и безумия. Дверь за его спиной с тихим шипением закрылась, отсекая его от молчаливых свидетелей его эвристики – компьютеров, хранивших диагноз, равносильный приговору.

Апрельский воздух был обманчиво мягким и свежим. Солнце, уже клонящееся к закату, бросало длинные тени от громадных корпусов онкоцентра. Он направился по асфальтовой дорожке, вьющейся между голыми пока ещё клумбами, к небольшой ротонде, поставленной здесь, вероятно для того, чтобы больные и их родственники могли передохнуть, глядя на ухоженный, стерильный пейзаж.

Он сел на холодную каменную скамью под куполом. Тишина здесь была иной, не лабораторной. Её нарушали редкие голоса из открытых окон, отдалённый рёв городской магистрали, щебет воробьёв, деловито копошившихся в прошлогодней листве. Он смотрел на них и пытался силой воли вернуться в ту реальность, где воробей – это просто воробей, а не часть биоценоза, который является лишь тонкой, трещащей по швам плёнкой на теле гигантского организма.

Но его мозг, перепрограммированный открытием, отказывался подчиняться. Он видел не птиц, а мобильные, самореплицирующиеся элементы системы. Он слышал не шум дороги, а гул кровотока, несущего питательные вещества и кислород к периферийным тканям. Даже он сам, сидящий здесь, был не человеком по имени Дмитрий Бурягин, а высокоспециализированной митохондрией иммунной системы, белком – антионкогеном p53, который, по трагической иронии, обнаружил рак, но не имел механизмов, чтобы сообщить об этом мозгу. Или мозг уже был поражён метастазами и не желал слушать?

Мимо по дорожке медленно прошествовала пожилая пара. Женщина, худая, с платочком на голове, опиралась на руку мужчины. Они шли от больницы. Их лица были серыми, глаза потухшими. Они не разговаривали. Дмитрий смотрел на них, и его внутренний голос, холодный и безжалостный, тут же предоставил справку: «Единицы биомассы, чей клеточный цикл подходит к концу. Организм-носитель отбраковывает их, как и любые другие состарившиеся или повреждённые клетки. Никакой трагедии. Физиология».

Он сглотнул, чувствуя, как по телу разливается волна тошноны. Это было невыносимо. Знание не освобождало. Оно заключало в ад. Ад, где не было места простому человеческому состраданию, потому что сострадать можно к человеку, но не к клетке в гистологическом препарате.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний комментарий. Он пытался вспомнить, каково это – просто видеть. Просто слышать. Но плод познания был съеден, и врата рая захлопнулись за его спиной навсегда.

Открыв глаза, он увидел на противоположной скамье молодую женщину. Её лицо было обращено к младенцу в коляске, и на нём застыло выражение умиротворённой, абсолютной любви. Ещё час назад этот образ вызвал бы в нём что-то тёплое, какое-то смутное чувство надежды. Теперь он видел лишь биологический механизм репликации. Новую митохондрию, которую система производила на смену отмирающим. Беспрерывный конвейер деления. Рост ради роста.

Он резко поднялся со скамьи. Ему стало душно. Прогулка не помогла. Она лишь показала ему, что бежать некуда. Диагноз был не в компьютере. Диагноз был в нём самом. Он был его носителем. И куда бы он ни пошёл, он будет видеть одно и то же: бесконечно сложную, прекрасную и ужасающую картину болезни под названием «Человечество», зашедшую в тупик амитоза.

Он повернулся и быстрыми шагами пошёл обратно к институту. К своей лаборатории. К своему ковчегу. Там, по крайней мере, он мог делать вид, что изучает болезнь, а не являлся её неотъемлемой частью. Там был последний оплот иллюзии контроля.

Свет в лаборатории казался ему теперь слишком ярким, слишком откровенным. Он выключил основное освещение, оставив только тусклую аварийную лампу и мерцание экранов. Тишина давила, и в ней слишком отчётливо звучал навязчивый гул – тот самый, что шёл и из города, и, как ему теперь казалось, из самых недр планеты. Ему нужно было вырваться. Но не на улицу, где его ждал тот же пейзаж, переведённый на язык патологии. Ему нужно было место, где реальность уже была бы препарирована, разложена по полочкам и не требовала перевода. Место, где смерть была рутиной.