В издании использованы работы Михаила Карташова и графика Людмилы Кусаковой.

© 2021, Сазонов Игорь Алексеевич,

e-mail: 8642@mail.ru

Ангел Златые власы

Ангел Златые власы

Бог – не идол, которому нужно молиться и льстить;

Бог – идеал, который должен воплощать человек в своей повседневной жизни.

Люси Роуз Мэллори

– Тефтель – она и в Африке тефтель. Оттого, что ты ее в блинной съешь, она блином не станет! – браня два маленьких катышка мяса, облитых на редкость неаппетитной красной подливой, мужчина с лицом веселого евнуха, щеки и отвисший второй подбородок которого, судя по всему, никогда не были тронуты бритвой, что сразу бросалось в глаза, не сняв с себя пальто и шапки, жирно наплывающей на уши, плюхнулся на стул у ближайшего стола. Сдвинув локтем в сторону неприбранную посуду, он освободил на столе место для своей тарелки и видавшего вида терракотового портфеля, который он поставил прямо перед собой, прислонив его к стене, чтобы тот не падал.

Вид у “Евнуха”, несмотря на смешливое выражение лица, был видом измотанного за день беготней вечно спешащего человека. А может, он просто торопился в баню. День был крайний, субботний.

Народу в блинной было много, хотя за столами сидело всего несколько человек. Большинство, осушив стоя стакан компота, потом воровато наливали в него из початой бутылки и долго морщась, как бы нехотя, как что-то удивительно противное, но непременное, выталкивали содержимое стакана в разинутый рот, а потом, утерев рукой полуоткрытые губы, выходили на улицу.

Пытаясь подцепить на двузубую и абсолютно плоскую алюминиевую вилку упругий кусочек мяса, похожий больше на губку, “Евнух” продолжал выказывать свое недовольство.

– Ее даже на вилку наткнуть нельзя! Из резины, что ли… Резиновая она! Шайба!

И вдруг засмеялся беззлобным ватным смехом. Он был, наверное, человеком обо всем говорившим вслух. Говорил о том, что чувствовал или видел вокруг себя. Привык к этому давно, не различал важности происходящего и относился одинаково ко всему.

– Если ты блинная, то торгуй блинами. Неделю хожу блиночков поесть, а все говорят кончились. Как это кончились? На Руси блины кончились! Ехал, думал, что уж здесь, во Владимире, блинков поем, люблю их. Для интуриста небось есть, а для тебя – кончились.

Ему надоело говорить просто так, самому себе. Захотелось общения. Он видел, что его никто не слушает, и ему было обидно, поскольку он говорил сейчас не просто так, а по делу.

Взяв стакан давно остывшего кофе пухлой, маленькой, нестареющей ручкой подростка, он зычно втянул его в себя, как утомленная жаждой, загнанная в пустыне лошадь, раздувая при этом крылья своего остренького, едва заметного на лице носа. Закончив обедать, он перевернул стакан вверх дном и опустил его на пустую тарелку, долго рассматривая, как по граненым стенкам текли мутные струйки недопитого кофе, будто он решил погадать на кофейной гуще, что его ждет дальше.

Тень суетливой усталости пропала с его скопческого лица. Он откинулся к стене, снял шапку и, как бы объясняя окружающим свое состояние, громко икнул. Подождав немного, не повторится ли икота опять, сказал:

– Не пойму, наелся или нет, но брюхо набил.

И снова засмеялся. По всему было видно, что теперь он никуда не спешит. Ему стало тепло и тяжело в ногах. Не поворачивая головы, он смотрел на входящих и выходящих людей, а также разглядывал тех, кто сидел за столами.

Зрачки его, будто два шарика, бессмысленно катались туда-сюда, как у нарисованной кошки на деревенских часах-ходиках. Но вот завод кончился, и они остановились на высоком бородатом старце, сидящем за пустым столом в дальнем углу блинной.

Его большие породистые руки лежали на раскрытой перед ним газете, подле которой стоял нетронутый стакан чая. Он был очень стар, но старость не ссутулила его и не оставила неприятных старческих изъянов. Лицо его было бескровным, землистым, и он походил на древнюю римскую статую, отрытую еще только по пояс. Ног старика не было видно из-за стола. Он смотрел прямо перед собой, но взор его был обращен куда-то далеко. Видно, он уже давно не жил настоящим. Оно стало для него нереальным. День изо дня он проживал уже давно прожитое, и в этом было его теперешнее существование. Казалась, что старик просидел на этом месте целую вечность, а здание выстроили вокруг него. Иначе он не сидел бы сейчас здесь, в этой пропахшей прогорклым маргариновым чадом небольшой владимирской блинной.

Но “Евнух” не почувствовал этого, глядя на старца. Он просто кое-что о нем слышал.

– Правду ли говорят, что этот старик царя развенчивал? – спросил он своего соседа по столу, поворачиваясь к нему всем засупоненным в зимнее пальто телом.

Тот ничего не ответил, отхлебнув из стакана не то воды, не то водки, и как-то мучительно вздохнул, будто давно томился каким-то недугом.

– Матерь божья, спаси и помилуй нас… – прохрипело где-то внутри него. “Евнух” непонимающе заерзал по соседу глазами.

Был он человеком без возраста, отчаянно уставшим от жизни, но не старым, хотя и молодым его назвать было нельзя. Нельзя было назвать его и человеком средних лет. Приметы возраста были неуловимы и по-разному проявлялись в чертах некрасивого на первый взгляд лица. Редкие волосы цвета соли с перцем спереди были совсем короткие, а сзади лежали на плечах спутанными, давно нечесаными патлами. К тому же был он страшно сутул, и плечи начинались почти у огромных мясистых мочек его ушей, напоминающих большие морские раковины, в которых слышен шум прибоя. Выпиравшие за пределы линии лица скулы подчеркивали беззубость его рта, очерченного тонкими, обветренными, как уличная штукатурка, губами. Большой горбатый нос заканчивался седловидным хрящом, как на анатомическом экорше, но все его скуластое лицо занимали глаза, хотя были они небольшими и сидели глубоко под навесом совершенно прямых бровей. Глаза были желтого, скорее золотого цвета, когда начинали жить, излучая теплую заинтересованность к чему-то, и зеленели, как сплав старой бронзы, становясь холодными и безжизненными, как только гасли в них золотые искорки общения. Но искры не гасли в них до конца, а превращались в холодные кристаллы безразличного созерцания. Иной раз глаза делались слепыми. Они не видели ничего вокруг, и было трудно тогда понять, бьется ли сердце у этого замерзающего во вьюге каждодневной суеты жалкого и никому ненужного существа. Звали его Парфеном.

Узнал об этом “Евнух” уже на улице, когда разомлевшие от водки и долгого сидения в душной блинной они оказались на морозе. Был поздний вечер. Немного протрезвев на холоде, они бессмысленно толкались у закрывшейся блинной.

А выпито было уже много. Допив оставшуюся у Парфена водку, они распили еще две бутылки, доставшиеся случайно из-под полы в гостиничном буфете и бережно хранимые “Евнухом” в его терракотовом портфеле. Сидели они до тех пор, пока ворчавшая все время себе под нос старуха, злая на весь мир, не выхватила из-под них стулья и не водрузила их на стол кверху ногами, с шумной негодующей правотой вечно обслуживающего человека.

Парфен не был пьян. Его качало от хромоты, а около этого опьяневшего человека его удерживала возможность поговорить. Он его слушал. Парфена уже давно никто не слушал. Все, с кем ему случалось постоянно сталкиваться в жизни, а круг его общения был мал, знали, о чем он говорит. Многие смеялись прямо ему в глаза, подначивали, а кто пропускал его разговоры мимо ушей, те относились к нему все равно не лучше.

Новый же его знакомый слушал его с удивленным интересом, и это согревало Парфена внутри. В нем будто оттаяло его прошлое, давно молчавшее и уже никому ненужное, ненужное даже самому Парфену. Но вот поддавшись человеческой слабости, воскресшим воспоминаниям, его прошлое, как отколовшийся ледник, набирая скорость, двинулось куда-то вперед. И Парфен был рад этой случайной встрече.

– Пойдем, купим еще водки и посидим у меня. Я недалеко здесь живу. Живу один, мешать никто не будет, – просительно сказал Парфен.

– Пойдем, купим, – пьяно согласился “Евнух”, – мне все одно, спешить некуда, я командировочный.

Подойдя к освещенному дребезжащим неоновым светом магазину, они поняли, что опоздали. Человек тридцать мужчин с единым выражением лица тщетно пытались достучаться в закрытую дверь. Распинаясь друг перед другом о несправедливости подобного положения, они все равно не расходились и непонятно чего ждали.

Парфен взял “Евнуха” за рукав и захромал в черную дыру подворотни. Тот покорно поплелся за ним. Они вошли в колодец темного магазинного двора. Несколько зажмуренных фонарей еле освещали его. Посреди двора стояла большая крытая машина, из которой с шумом выгружали ящики. Их ловко вытаскивали большими металлическими крюками и сталкивали вниз один за другим в обитое оцинкованным железом горло подвала. Повсюду валялась всевозможная разбитая тара. Большие куски промасленной бумаги, схваченные морозом и сквозняком, носились по двору, словно мелькающие белые летучие мыши.

Парфен зашел за какие-то едко пахнувшие бочки и почти тут же вернулся назад.

– Дай денег, а то у меня и на бутылку не хватит. Надо взять больше. Время у нас впереди долгое.

“Евнух” полез за пазуху, как-то долго копошась, – не то чесался, не то искал что-то запавшее за подкладку. Наконец, достав сжатый комочек денег, он повернулся к Парфену спиной и стал вытягивать из него нужную бумажку.

– Только сдачу принеси, – сказал он, давая Парфену деньги.

– Сдачи тут быть не может. У них тоже интерес должен быть, – ответил ему Парфен и снова скрылся за горой рассохшихся бочек.

Пройдя сплетенные друг с другом переулки, они вышли на улицу с одним рядом домов. Другая сторона ее падала круто вниз к заледеневшей Клязьме. За ней далеко-далеко, исчезая в темноте леса, разметались поля, аккуратно застланные снегом, как холодные солдатские койки. Где-то внизу справа, стараясь заснуть, тяжело дышал вокзал. А высоко над этим всем, в звенящем от мороза небе, висело старое фарфоровое блюдо луны с отбитым неровным краем. Оно висело так высоко, что почти нельзя было различить на нем вытертый и полинявший голубоватый затейливый рисунок.

Парфен шел быстро, несмотря на свою хромоту. “Евнух” еле поспевал за ним.

– Куда ты летишь, Парфен? Бабы, что ли, нас ждут?

– В груди жжет… Выпить сильно хочу!

Они шли вдоль заборов, провисших по оврагу, напоминавших растянутые меха гармонии.

– Несет тебя черта хромого, – бубнил “Евнух”, стараясь не покатиться спьяну вниз, – говорил: «живу близко…»

– Пришли! – и Парфен толкнул ногой забор.

Забор дрогнул от неожиданности, и в нем отворилась калитка, ругаясь и охая спросонья на поздних пришельцев.

Парфен жил в старом двухэтажном доме, смотрящем тремя рядами окон на овраг. Самый низ дома был каменный, не кирпичный. Нижнее помещение ранее всегда было подсобным, нежилым, пока не поселился в нем Парфен. Первый этаж дома был кирпичный, а второй – деревянный. Двухэтажные террасы с разбитыми и тусклыми, давно немытыми стеклами, подпирали дом с двух сторон. А развешенное внутри белье билось на ветру, как пойманные птицы в клетке, и от хлопанья их полотняных крыльев становилось еще холоднее. Стоптанные, ставшие тонкими, как страницы в разорванной книге, ступени провели их в давно уже уснувший дом.

Темнота выколола “Евнуху” глаза, и он остановился как вкопанный, боясь двинуться дальше. Взяв его за руку, Парфен заученно пошел вперед, разбивая собой возникшую перед ними черную стену. Дойдя, видимо, до двери, он оставил “Евнуха” и двинулся в темноту один. Скрипя половицами и сдвигая что-то на своем пути, он добрался до выключателя.

Голая крутобедрая лампа вспыхнула ярким светом, обрадованная приходом хозяина, и тут же погасла, стесняясь наготы своей перед неизвестным, впервые вошедшим в их дом человеком.

– Тьфу ты! Лихоманка ее раздери! Перегорела никак!

Темнота снова лишила их зрения.

– Ты лампу-то прикрути. Коптит лампа-то. И как она у тебя сохранилась, ценность доисторическая?

– Я при ней частенько сижу, когда глаза утомляются от электричества.

Старая керосиновая лампа освещала только стол, частично накрытый вытертой до подкладки клеенкой, напоминающей из-за этого географическую карту. Давно некрашеные стены еле угадывались вокруг. Комната была большая, но низкая. В ней почти ничего не стояло. “Евнух” не стал рассматривать жилье Парфена. Ему было все равно, что вокруг – подвал или хоромы. Главное, что были стены, был стол, стулья и что выпить. Был даже стакан, правда один, второй заменила банка из-под майонеза. Парфен торопливо разлил и, не дожидаясь “Евнуха”, выпил ее одним махом.

– Чудило ты, Парфен! Тебя послушать, так ты старее этого Шульбина или как там его… Шульгина.

– Да я и есть старее, настолько старее, что и представить трудно.

– Опять ты свое. Ты что, за дурака меня держишь?

– Дурак ты или нет, бог тебя разберет. И мне все одно, веришь ты или нет. А не веришь ты мне оттого, что никому не веришь, даже себе. А я от веры живу. Вечный я этим. Шульгин разуверился и помрет, и ты помрешь, и все умрут, а я верой вечен… Вечен я, понимаешь?

– Ты в бога веришь?

Парфен посмотрел на “Евнуха” так, будто увидел его в стекла перевернутого бинокля – бесконечно далеким и маленьким.

– И ты с этим!

Он долго молчал, как бы не решаясь начать долгий и больной для себя разговор. И сам не понял, то ли заговорил, то ли задумался.

– Нес меня конь навстречу стреле татарской. Сбросила она с седла меня, прибила бездыханным к земле. Кровью залитое угасало пламя побоища нечеловеческого. Поле стонало, тлело, заливалось ручьями телесной влаги. Птицы грузнели на израненной груди его, не в силах подняться в полет. Солнце дрожало в судорогах удушающего, исходящего смертного воздуха, и ворон ждал, когда взгляд мой остекленеет. С кровью из раны утекла в песок память о том, кто и где родил меня и как имя мое. Помнил я лишь, что был когда-то живым. Проклятье страха и жадность быть не дали остановиться пробитому сердцу, и предсмертный стон запекся с кровью на губах моих. И тогда ударил в меня золотой сноп света. Ясные глаза склонились ко мне: – Живи, для веры рожденный! – прошептали невидимые уста.