Цитаты из книг автора «Михаил Эпштейн»

Например, закон Йеркса – Додсона. В преломлении к сексологии он будет звучать примерно так: наилучшие результаты психосексуальной активности зависят от средней интенсивности мотивации. Дело в том, что существует определенная граница, за которой дальнейшее увеличение сексуальной мотивации приводит к ухудшению результатов психосексуальной активности. Известно, что для того, чтобы осуществлялась некая психосексуальная активность, необходима достаточная для этого мотивация (сексуальное влечение, потребность в самореализации, утверждение в социуме и т.д). Однако если мотивация слишком сильная, то увеличивается уровень активности и напряжения, вследствие чего в сексуальном поведении наступают определенные разлады, так как высокий уровень мотивации вызывает нежелательные эмоциональные реакции (напряжение, волнение, стресс и т.п.), что

приводит к ухудшению сексуальной активности. Экспериментально установлено, что существует определенный оптимальный уровень мотивации, при котором для данного человека, в конкретной ситуации психосексуальная активность наиболее результативна.

Эротическая цель – доехать как можно медленнее, окольными путями, используя как можно чаще и газ, и тормоз; сделать предельно ощутимым, восхитительно-опасным само прохождение пути.

Чем больше времени и усилий тратится на многосложный ритуал ухаживания, тем сильнее радость сближения

Как уже говорилось, желание отличается от хотения тем, что обращено на невоплотимое, уходящее в бесконечность: славу, любовь, бессмертие, вечность, покой – в отличие от достижимых предметов хотения: еды, питья, собственности.

Но в целом лубок имел своей жанровой доминантой наивное, непосредственное совмещение текста и картинки, где первенство того или иного компонента не было жестко предрешено, зависело от установки зрителя-читателя. Лубок – это картина, сведенная к иллюстрации, или название, переросшее в описание, – при всех колебаниях лубок удерживал то равновесие слова и изображения, которое делало этот жанр синкретическим. Собственно, именно бесхитростное совпадение картинки и рассказа и доставляло особое удовольствие читателю-зрителю лубка. Слово и образ не просто встречались на равных, но подтверждали друг друга. Умный кот с нафабренными усами, побивающий мышей-бусурман, так и описывался в лубочном рассказе: как умный кот, побивающий мышей-бусурман. Над картинкой, изображающей двух разудалых молодцов, была надпись: «Удалые молодцы добрые борцы ахто ково поборит невсхватку тому два ица всмятку», и действительно, у ног молодцов лежала шапка с обещанным призом – двумя яйцами. На картинке нарисована женщина, кладущая блин в печь, а к ней с явно фривольными намерениями подкрадывается господин в камзоле – и соответственно над картинкой читалось: «Пожалуй поди прочь от меня мне дела нет до тебя пришел за жопу хватаешь блинов печь мешаешь…»[170] Эффект лубка хорошо вписывается в

Судьба человеческого в перспективе этих радикальнейших трансформаций – развилка между биозаповедником и техновселенной

Предмет гуманологии – это человеческое, которое остается за пределом машины, и человеческое, которое интегрируется в машину.

Писание – это нечто «дикое» в сравнении с печатанием: ритуальная пляска руки, разновидность танцевального искусства… Как видим, сам этот предмет – письмо – существовал издавна, но предметом гуманологии становится впервые именно в своем исчезающем и новооткрытом качестве: как устаревший способ коммуникации, как проявление тактильно-жестикулярных свойств, как рецидив и рудимент человеческого в постчеловеческой цивилизации.

Подобным же образом гуманитарные науки изучают «человека как такового», тогда как гуманология изучает человека как часть технически формируемой среды, как один из видов разумных существ, «биовид» (разумный организм), наряду с возможными «техновидами» (разумными механизмами). Гуманология также изучает способы взаимодействия между био и техно в человеке, технизацию организма и очеловечивание машины.