Цитаты из книги «Собачье сердце»

Вечерами пречистенская звезда скрывалась за тяжкими шторами и, если в Большом театре не было «Аиды» и не было заседания Всероссийского хирургического общества, божество помещалось в кресле. Огней под потолком не было, горела только одна зеленая лампа на столе. Шарик лежал на ковре в тени и, не отрываясь, глядел на ужасные дела. В отвратительной едкой и мутной жиже в стеклянных сосудах лежали человеческие мозги. Руки божества, обнаженные по локоть, были в рыжих резиновых перчатках, и скользкие тупые пальцы копошились в извилинах. Временами божество вооружалось маленьким сверкающим ножиком и тихонько резало желтые упругие мозги.

изрыгавшего пучки стеклянного и серебряного света.

– Попрошу вас не употреблять таких выражений.

В моем и Зины присутствии пес (если псом, конечно, можно назвать) обругал профессора Преображенского по матери.

радостно. В 3 часа дня (крупными буквами) засмеялся (?), вызвав обморок горничной Зины.

31-го декабря. Колоссальный аппетит. В тетради – клякса. После кляксы торопливым почерком: В 12 часов 12 минут дня пес отчетливо пролаял слово – «А-б-ыр»!! (В тетради перерыв, и дальше, очевидно, по ошибке от волнения написано): 1 декабря. Перечеркнуто, поправлено:

неприязненно встретил гостей Филипп Филиппович.

Боже мой, я только теперь начинаю понимать, что может выйти из этого Шарикова! – Ага? Теперь поняли. А я понял через день после операции. Ну, так вот, Швондер и есть самый главный дурак. Он не понимает, что Шариков для него еще более грозная опасность, чем для меня. Ну, сейчас он всячески старается натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь, в свою очередь, натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да ножки!

– И не соблазняйте, даже и не говорите, – профессор заходил по комнате, закачав дымные волны, – и слушать не буду. Понимаете, что получится, если нас накроют. Нам ведь с вами на «принимая во внимание происхождение» отъехать не придется, невзирая на нашу первую судимость. Ведь у вас нет подходящего происхождения, мой дорогой? – Какой там черт… Отец был судебным следователем в Вильно, – горестно ответил Борменталь, допивая коньяк. – Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность. Пакостнее ее и представить себе ничего нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще хуже. Отец – кафедральный протоиерей. Мерси…

Шариков качнулся, открыл совершенно посоловевшие глаза и высказал предположение: – А может быть, Зинка взяла…