Накануне Настёна всю ночь проревела. Учётчик сообщил, что утром ехать ей с уполномоченным, работать в его семье, а Катю с Петей определяют в детдом.

– Ты пойми, девонька, ведь какой случай тебе даётся, – уговаривал Фридман испуганную Настёну. – Дети сыты будут, одеты, обуты и в тепле. Село большое, школа, электричество, в кино водят. Заболеют – полечат. И сама пристроена. А там, глядишь, выпросишь себе справку, будешь вольный человек. А здесь что? Пропадёте, замёрзнете, с голоду помрёте, сироты. Кто вам поможет? Одна ты их не вытянешь.

«Всё так, – кумекала Настёна, глядя ночью в дощатый потолок барака. – Прав учётчик, как ни крути. Ладно, сама вроде пообвыклась, но сестрёнку и братика жалко. Вечно голодные, оборванные, простуженные. Из барака не в чем выйти. Поизносились. Из того, в чём приехали, выросли. В чужих обносках, на чужих объедках… Эх…»

Под утро забылась тяжёлым сном, а тут и забегали, заголосили. Быстро собралась, детей будить не стала, побежала посмотреть, что там, в конюшне. Пока вокруг обсуждали, как да что медведь натворил, разглядывала здорового мордатого уполномоченного в полушубке нараспашку. Со страхом смотрела на его волосатую грудь и смуглое лицо с густыми чёрными бровями. Боровко пугал Настю не меньше, чем медведь. Невольно вздрогнула, когда Егорка ухватил её за бок.

– Ам! Чо, забоялась?

– Ну тебя, дурак, – стукнула его по плечу. – Забоишься тут.

– Пойдём, штоль, – Егор потянул Настёну за собой. – Без нас разберутся.

Не спеша побрели к баракам, жили в разных, хоть и земляки. Настёна Анненская была, а Егор из Бобровского района, познакомились на пароходе, когда по Печоре их везли. Из дома забирали в августе, сюда привезли в октябре: «Стоп машина! Выгружайтесь, ройте землянки, здесь будете зимовать». Тогда ещё все были живы…

– Слыхала, сегодня выходной по случаю. Позовёшь, что ли, чаю попить?

– Заходи, ребята будут рады.

– А ты?

– И я…

– Я тут вам сахарку приберёг… – Егор достал из-за пазухи завёрнутый в тряпицу кусочек сахара.

– Добрый ты, Егорша, – прижалась к нему. Такой худющий, родной, домом пахнет! – Послушай, что скажу.

И рассказала, что уезжает не сегодня завтра, в чужие люди прислугой. Что так всем будет лучше, и ей, и братишке с сестрёнкой. Заныло Егоркино сердечко, чувствуя разлуку. Да недолго так стояли, обнявшись, десятник крикнул лошадиные туши разделывать, конюшню в порядок приводить. Весь день провозились. Уже к ночи пришёл комендант, велел Егору и Илье завтра поутру на работу в лес не ехать, а быть готовым после обеда залезть в схрон, накидать стожок сена рядом с конюшней, и по первому выстрелу выскочить с вилами – медведя добивать. На ужин дали суп крупяной на бульоне из лошадиной головы, а наутро – мясо. Жить можно.

Остаток дня Настёна перебирала нехитрые вещички – что зашить, где рукава надставить или подбой у штанов распустить. Так до вечера и провозилась. Чуть свет опять гости. Давно заметила, что Митяй на неё поглядывает, заговорить не решается, а тут увидел, как Настёна по воду пошла – увязался.

– Охрана не нужна? А мы сегодня на медведя…

– Ну Бог помощь.

– Будешь за меня волноваться?

– Что мне волноваться? У тебя ружьё.

– Эт да… Я метко стреляю. Белку в глаз бью со ста шагов.

– Зачем в глаз-то?

– Штобы шкурку не портить. Хочешь, на шубу тебе настреляю?

– За какие заслуги?

– Может, нравишься ты мне.

Настёна молчала, думала, куда этот разговор может её завести. Вот и прорубь. Зачерпнула, приладила вёдра, побрела назад.

– А ты знаешь, что это всё дяди моего угодья? – Бубнил сзади Митяй.

– Это ж лес, какие здесь угодья.

– Во-о-от. У нас так повелось. Отсюдова до Подчерем – всё наше, Мезенцевых, никто здесь кроме нас не охотится. У дяди семьи нет, значит, и моё тоже. Здесь и белок, и зайцев полно. А то куница, да и соболь… Рябчиков бьём, тетеревов… А там вон вöрса оз летом будет. Я потом покажу. Земляника по вашему. Знаешь, как пахнет! Всё наше.

– И медведь.

– И медведь, куда без него. Но дядя сладит. Он знаешь сколько уже убил?

– Сколько?

– Этот сороковой будет. У меня дома мамка шкуру на пол кладёт. Тёпло, хоть босой ходи. А сколько продал ещё, сменял.

– Э, дак тебя тоже раскулачивать пора.

– Ну ты это, того, скажешь тоже…

– Ладно, Митяй, мне ещё воду греть, детей мыть, постираться, пока светло. Бывай.

– Я потом зайду ещё?

– Да что ноги-то бить? Уезжаю я, как медведя завалите. Уполномоченный за детьми своими везёт смотреть, грамоте хочет их учить.

– Грамоте – это хорошо. Я ведь тоже учился, ты не думай. Пять классов кончил. Ну и это… недалеко же. Полдня пути всего. Я могу, когда выходной. Делов-то, встал на лыжи и пошёл. Я быстрый.

– Ладно, поживём – увидим. Давай, Митяй, бывай здоров.

***

Весь день Вань Степ готовил конюшню к встрече дорогого гостя. Три щита из досок заставил сколотить, с прорехами под винтовку. Два по бокам от входа поставил, за них близнецов-здоровяков Геня и Веня определил. Один щит прямо, за ним сам встал и Митяя с собой взял. Лошадей вернули, накормили, навоз за ними не выносили, только поближе к выходу его Вань Степ подгрёб. На вечерней зорьке расставил стрелков. Егора с Ильёй в стожок запрятал. Боровко и коменданта отправил на крышу, лестницу за ними убрал. Прошёл сосновой лапой, где натоптано было. Велел всем молчать, как умерли, пока стрелять не начнут или сам не позовёт.

– Слышь, Егор, ты медведя живьём видел когда-нибудь? – Прошептал Илья.

– Не-а.

– И я не видел. Говорят, он огроменный, с быка будет.

– Говорят, кур доят.

– Эх, пропадём мы тут. Жрать нечего, холод, темно всё время. Да ещё медведь этот… Надо было на пересылке бежать осенью. Говорили мне, дураку.

– Чего ж не убежал.

– Хрен знает. Мать с отцом жалко было, сеструху…

– Дак вот же.

– Эй! Там, в стогу! Отставить разговорчики! – Закричал Вежев с крыши.

– Чёрт ушастый, – прошептал Илья и замолчал.

Стемнело. Где-то стукнула дверь, видать до ветру вышел отчаянный или покурить. Посёлок потихоньку засыпал, только всхрапывали в конюшне кони да позёмка мелко секла ледяной крупкой по замёрзшей соломе.

Мороз забирал. Пока не до кости, всё же сено, да и валенки на овечий носок грели. Однако до утра пролежать без движения хорошего мало. «Марток, надевай сто порток» – поговорка бабы Веры, царствие небесное, вечный покой. От холода Егор начал задрёмывать, Илья тоже засопел. Надо было придумать, как не уснуть. Нарочно стал мечтать о Настёне. Вспомнил, как прижалась к нему давеча всем телом, аж жарко стало в животе. Взял губами соломинку, начал жевать.

Кабы знал Егорка, что у коми лучшая защита от колдуна – соломинку пожевать – сгрыз бы весь стог, чтобы только не слышать, как заорала баба в посёлке: «Убили-и-и! Убили-и-и!»

– Ну, началось в колхозе утро, – тихонько прошептал Илья, – кого там убили ещё? Вылазим, штоль?

– Погоди, команды не было.

– Да что ждать-то? Слышь, стрелки повылазили.

И точно, мимо стога пробежали. Слышно было, как Вежев крикнул:

– Митяй, глянь, кто там кого опять убил. – И выругался в три этажа.

А убили повариху, что с конторы шла, несла грязную посуду. Пустой помятый котелок, клочья ватника, застывшая кровь на снегу, да откушенная, как бритвой срезанная, кисть руки в рукавице, – вот и всё, что осталось от глухонемой.

– Это что же, – стоял над кровяным пятном растерянный Вежев. – По одному теперь будет таскать?

– Чур-юр, чур-юр! Сир пинь горш ад! – Приговаривал вполголоса охотник, разглядывая руку в рукавице.

– Что он там бормочет? – Спросил Боровко у Митяя.

– Ну это… вроде как ругательство или если проклясть кого хочешь. Щучьи зубы тебе в горло. Ерунда, в общем.

– Ерунда?! Он мне сейчас своими зубами подавится, – ринулся было к охотнику Вежев.

Боровко поймал его за рукав, резко повернул к себе.

– Ну-ка давай, охолонись. – И дальше, обращаясь к охотнику, – Эй, Степан, как там тебя, Вань Степ!

Мезенцев поднял голову. Лицо его было растеряно.

– Ну, что молчишь?!

Охотник заговорил скороговоркой, на своём языке, отчаянно жестикулируя, обращаясь в основном к племяннику. Митяй, не имея возможности вставить хоть слово, переводил взгляд с дяди на Вежева, потом на Боровко, опять на дядю. Наконец, Вань Степ умолк.

– Ну! – Прикрикнул Вежев. – Что он сказал?

– Тут такое дело… Он говорит, что чёрный медведь не медведь совсем. Медведь ночью спит. Сразу ложится, как солнце заходит. Рано, рано встаёт, идёт на охоту, когда светло. А этот ош по ночам ходит. Повариху ночью съел, конюха ночью. У него на передней лапе большой палец не как у медведя вдоль стоит, а поперёк, как у человека. Это колдун. Оборотень. Дядя думает, это Дарук Паш – наш местный колдун. Очень сильный был. На него сто чертей работали. За ночь мог рубленый дом вниз по течению на двадцать вёрст перенести. Помер недавно. Ну как помер. Долго не мог умереть, мучился, небо его не брало, никому не мог свою силу колдовскую передать. Никто не соглашался. Он много зла людям сделал. Лежал, лежал, потом разделся, через медвежью шкуру перекувырнулся и в медведя обратился. А дядя его одежду нашёл и сжёг. Теперь колдун должен у ста людей сердце съесть, чтобы снова человеком стать. Вот уже большой палец как у человека. Надо колдуна здесь ловить. Он отсюда сам не уйдёт. Можно договориться, чтобы ушёл или убить и сухожилия перерезать.

– Что за бред… – Боровко не верил своим ушам. – Вежев, ты понял что-нибудь? Большой палец какой-то, сухожилия…

– Понял, товарищ старший уполномоченный. – Подошёл к охотнику, и с размаху ударил его кулаком в лицо.

Степан согнулся, закрыл лицо руками, сквозь пальцы на снег закапала кровь. Вежев бил старика ещё и ещё, пока тот не упал. Продолжал пинать, пока другие милиционеры удерживали кричащего и рвущегося на помощь Митяя. Наконец, устал, крикнул Митяю:

– Слышь, скажи ему, выступаем прямо сейчас. Пока светло. Идём по горячим следам. Если он откажется вести – шлёпну прямо здесь, не сходя с места.

Парни выпустили Митяя, он присел перед лежащим стариком, положил его голову на колени, стал снегом отирать лицо, плакал и уговаривал по-своему.

– Ну, что? – спросил Вежев.

– Он согласен, – ответил Митяй.

Боровко оглядел импровизированный отряд. Близнецы Вень да Гень из вольнонаёмных, с трёхлинейками наперевес. Два спецпоселенца с вилами. Митяй с избитым дядей, безоружные. Вежев и сам Боровко с наганом. Хороша армия. Но, кажется, ничего другого не остаётся. Да и грела где-то в душе дурная мыслишка, как будет хвастать потом медвежьей шкурой, дескать, сам людоеда завалил.

– Лыжи-то наберёшь на всех?

– Найдём, – ответил Вежев.

Полчаса на сборы, и отряд выдвинулся в тайгу.

________________________