I – Глава 1. Зима

Мэрг

– Да чтоб тебя меж учуял!

– Эй, за языком следи!

– Это ты следи за своими грязными манжетами. За дурака меня держишь?

– Да вот же они, все мои карты, перед тобой. Если мерещится, так нечего было вчера у хозяйки восьмую рюмку наливки выклянчивать…

– А ты и посчитал!..

Не вспоминай межа перед сном. Не говори о нём после пробуждения, пока не позавтракаешь. Если Боги на завтрак ничего не послали – до обеда не говори. Слышишь, как прохожие о нём шепчут, перейди на другую сторону улицы, трижды обернись вокруг себя и подставь ладони небу. Иначе придёт.

Не вспоминай межа перед сном.

Я обернула руки шарфом. Зима шла к своему завершению. Об этом мы узнали, считая дни, а погода ещё спорила. В тюрьме было особенно холодно. Толстые каменные стены не нагрелись бы и на солнце, выгляни оно из-за туч; пальцы ног коченели на каменном полу – даже через подошву и плесневелый соломенный коврик. Свернувшись на железной койке, я открывала и закрывала глаза: смотрела на потолок, смотрела внутрь себя. И будто не было в мире другого цвета кроме серого.

– Кажется, Мэрг пришла, слышишь?

Я перестала жмуриться и скосила взгляд на дверь. Снаружи доносилась какая-то возня и фальшивый женский смех.

Полночи двое бродяг из соседней камеры не давали мне уснуть: ругались, играли в карты, придумывая всё более нелепые ставки. Корабль, гружёный золотом, полный прислуги дом, ночь в объятиях королевы или целый жареный гусь на обед. Или чтобы все рокнурцы разом под землю провалились. Такие были ставки, я подслушивала и не знала, за кого из глупцов болеть. А может, мечтателями они были?

– Сегодня она зря пришла, – заявил тот, что мошенничеством выиграл корабль. – Нечем поживиться.

– Почему? Вон же девчонка.

– Да ну. Какая-то она костлявая и общипанная, Мэрг её не возьмёт.

– Спорим, что возьмёт!

– На что?

– А хоть на то, – бравый спорщик понизил голос до шёпота, – что король-предатель Эналаи окочурится к завтрашнему утру.

Ненадолго стало тихо.

– Ну и пусть ты победишь тогда, – наконец отозвался соперник. – Эй, красотка, хе-хе… Ты бы пёрышки пригладила.

Я села на койке и уставилась на них. Ночью их притащили, громких и пьяных, а я притворилась спящей, чтобы избежать разговоров. Теперь пришёл час познакомиться.

У одного не доставало двух зубов. Второй был тощий, точно скелет, – и он ещё меня костлявой назвал!

– Кто такая Мэрг? – Я сразу перешла к важному.

– Хозяйка борделя, – быстро ответил беззубый. – Да не какого-нибудь, а на Бузинной улице, что в Светлых кварталах. Туда самые богатые рокнурцы захаживают и мно-ого денег оставляют.

– Она иногда приходит сюда, девушек новых ищет, – добавил второй.

– Не так ищет, как спасает.

Они многозначительно переглянулись. Я встала и подошла к решётке.

– Спасает? Забирая в бордель?

Тощий хохотнул.

– А то! В Нуррингоре тебя охранники тоже хорошенько отымеют, но бесплатно… – Он ойкнул, получив тычок в рёбра от товарища. Беззубый пробормотал что-то про даму и вежливость.

– Мы тут не в первый раз уже, – он неуклюже приосанился, – а тебя, красавица, ещё не встречали. За что загребли-то? Украла небось чего?

– За убийство, – ответила я.

Они снова переглянулись.

– Тогда Мэрг не сможет её забрать, хоть и не сильно страшная, как сразу показалось, – тощий вновь забыл про этикет.

Про Нуррингор всякое рассказывали, всегда ужасное. Побеждённая Мидфордия знала свою многовековую историю, хранила память о королях и создателях, славилась городами и древними замками. Но тюрьма у самой кромки Чёрного леса за девять лет послевоенного существования успела обрасти самыми разными историями и слухами. Может, преувеличивали или вовсе сочиняли, да кому же хотелось узнать?

Я отвернулась и пригладила волосы. Расправила воротник, одёрнула юбку. Хоть и мятое, платье на мне было приличное – герцог Лосано не скупился на внешний вид своих слуг. В остальном бы не сплоховать…

Заскрежетал ключ в замке. Дверь отворилась, впустила полоску света, а потом женщину; следом вошёл молодой охранник, он вяло махнул на камеры и оправдался:

– Вот видите, госпожа Мэрг, нечего мне вам сегодня предложить.

На миг я залюбовалась. Госпожа Мэрг наверняка считалась красивой, но не статная фигура или правильные черты лица были тому причиной. Красота её была в развороте плеч и цепком взгляде, который любого мог лишить остатков воли. Я никогда не видела нашу королеву, только иногда стирала пыль с её портрета в доме герцога, но если бы эти две женщины встретились… не знаю, которая поклонилась бы первой. Госпожа Мэрг несла себя этому чёрствому миру как благословенный подарок, и мир принимал его.

Она подошла и коротко взглянула на меня между прутьями решётки. Сладко-терпкий аромат её духов оттеснил душную сырость.

– Как тебя зовут? – голос низкий, грудной. Губы сжаты, но паутинка морщинок вокруг глаз выдаёт скрытую усмешку.

– Каролина.

– Сколько лет?

– Не знаю, не помню.

Госпожа Мэрг протянула руку и взяла меня за подбородок, повернула лицо в одну сторону, затем в другую.

– Тридцать тебе или чуть меньше. – Теперь она улыбнулась открыто, продемонстрировав ровные белые зубы. – Хотя выглядишь старше. Я в твоём возрасте, Каролина, лучше за собой следила.

– Так это, наверное, ещё до войны было?

Охранник выронил ключи, их жалобный звон ознаменовал мой приговор не выйти отсюда.

– Покормить тебя нужно да накрасить, – хозяйка борделя ущипнула меня за щёку, с прищуром высматривая, появится ли румянец.

– И нас бы ещё накормить, Мэрг! – Мой тощий сосед по камере прильнул к своей решётке.

Даже не взглянув на него, госпожа достала из кошеля на поясе монету и щелчком по красивой дуге отправила её прямо в раскрытые ладони наглеца. Сама через плечо бросила охраннику:

– Отдай мне её.

Уже минуту, кажется, я не дышала.

– Не могу, её ведь на убийстве поймали.

Мэрг хмыкнула.

– Кого убила? – спросила она меня будничным тоном.

– Сына моего хозяина.

– Было за что?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Я преступник, а не судья.

Она отвернулась и направилась к двери. Сердце рвалось из груди, билось о рёбра, заглушая её степенные шаги. Госпожа Мэрг остановилась перед охранником и точно нависла над ним, хоть и была ниже ростом.

– Отдай мне её.

Сердце остановилось.

– Но я не…

– Кто видел?

– Никто, кажется. Мы в беседке у дома герцога Лосано её нашли. Ночью вчера. Только она и труп. Да девчонка ещё, посудомойка, бледная и трясущаяся. Она нас и позвала. Труп у лекаря сейчас, а убийца вот – здесь.

Госпожа Мэрг что-то вложила в его руку, что-то прошептала на ухо. Со смесью страха и восторга я наблюдала, как у парня дёргался кадык, а лоб покрылся испариной. Ещё немного, и он взял бы на себя чужой грех и пал бы к ногам женщины, моля о пощаде.

Напоследок госпожа Мэрг по-матерински погладила охранника по щеке.

– Я буду ждать на улице, – сказала она, – а долго ждать я не люблю.

Война, говорят они, выбрали слово. Короткое и отрывистое, оно вмещает запах дыма и крови, страха… запах слёз. В нём крики и плач громче лязга металла; как хищный червь, оно вгрызается в разум, в сердце и навсегда остаётся там. А ещё это слово оправдывает. Война – и в стыдливо опущенном взгляде вдруг мелькнёт тень решимости.

Мидфордия пала за одну ночь. Конечно, враг начал готовиться задолго до этого: собирал силы, заручался поддержкой отвергнутых и прирученных ими чудовищ, незаметно плёл паутину из запугиваний и обещаний, чтобы расколоть нас изнутри. И всё же война предполагает сопротивление, а Мидфордия покорилась за одну ночь. Тысячи сердец тогда перестали биться. Был убит, растерзан король Ромеро, его жена и их маленький сын.

Говорят, тогда сожгли книгу на острове Фэй, и навсегда забыли о чародеях, чьи имена в ней хранились. Замолк древний язык – только и осталось от него, что окончание «ия» в названии нашей страны. Многие и не вспоминали уже, что оно означает «душа».

А наутро после войны солнце не вышло из-за туч. Всё окрасилось в серый цвет. Равно наказывая победителей и поверженных, Боги забыли о нас.

Где серого цвета было не найти, так это в спальне госпожи Мэрг. Будто не комната это была, а цветочный луг под открытым небом – даже потолок голубого цвета. Все помнили, что небо за тучами голубое, а кто не помнил, узнавал из рассказов.

Тяжёлые шторы и балдахин над кроватью зеленели ярче и сочнее, чем весенняя трава. Уже на второй взгляд были заметны потёртости и ветхость бахромы. Большой тканый ковёр специально повернули так, чтобы заплатка оказалась у дальней стены. Пятна на старых обоях спрятали под картинами. На столешнице кое-где облупилась краска, а стул подо мной чуть-чуть покачивался.

И всё же здесь было тепло. Моим любимым цветом в этой комнате стал густо-бордовый оттенок чая: горячего, с ароматом розовых лепестков, засахаренных слив и лёгкой ноткой рома.

– Откуда у вас такое? – Я сделала большой глоток и взяла с тарелки ещё кусочек белоснежной пастилы. Осталось всего два. Меня уже немного подташнивало, зубы свело от сахара, но я собиралась съесть и эти тоже.

– Контрабанда, – небрежно махнув, ответила Мэрг.

Она расположилась в кресле напротив в расслабленной позе: руки на подлокотниках, рукава широкого халата свисали почти до пола. Наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц, будто собиралась задремать.

– Расскажи мне, – госпожа Мэрг провела пальцами по воздуху, как музыкант перебирал бы струны арфы. – Расскажи, что пожелаешь. А что не нравится – не рассказывай.

Я медленно прожевала последний кусочек пастилы.

– В начале зимы на дороге в Виарт меня подобрал извозчик, – тут я обычно пожимала плечами. – Не знаю, куда я направлялась – в столицу или из неё, – но он привёз меня сюда. Помог устроиться в дом Лосано, где служит его дочь. А два дня назад я убила младшего сына герцога, вот и весь сказ.

Больше рассказывать мне было нечего, и не потому, что остальное не нравилось. Без застенчивости я потянулась к заварнику и вновь до краёв наполнила чашку. Бордовый оттенок напитка стал ещё насыщеннее. Я полюбовалась танцем нескольких чаинок и поднесла чашку к лицу, горячий пар щекотал ноздри.

– А что до зимы было, не помнишь? – спросила Мэрг.

– Не помню. – Ниточка моей памяти плелась недолго, но повторять это я уже привыкла. Сейчас мне впервые захотелось ответить больше. Может, тепло в желудке разморило, а может, поза моей неожиданной покровительницы и плавные движения её рук настраивали на разговор. Я закрыла глаза. – Но я знаю многое, разное. Удивительно, но я знаю, что для этого чая заварили лепестки особенного сорта розы: цветки у неё бледно-оранжевые, а аромат – осенний, медовый и какой-то ночной. Я могу отличить песню сойки от соловья, хотя их давно никто не слышал. Знаю, что когда смотришь на солнце, надо щуриться. Я не помню ни одного мужчины, но знаю, какой на вкус поцелуй и как ощущается любовь.

Когда люди вот так замирают и закрывают глаза, они погружаются в воспоминания. Я тоже погружаюсь куда-то. На водную пучину не похоже – это комната. В ней сумбурно расставлена мебель, которая накрыта белыми простынями. Я не вижу стен, не нахожу окон, но откуда-то проникает свет, и в косых лучах кружатся и поблёскивают пылинки.

– Тебе от этого приятно? – Госпожа Мэрг поднялась с кресла.

О чём спрашивает? Ах да, о любви…

– Мне от этого больно.

Она подошла и за руку подвела меня к туалетному столику, где усадила перед зеркалом. Много всего там было: костяной гребень (наверняка тоже контрабандный из-за моря), флакончики с духами, пудреница, румяна, краска для губ, открытая шкатулка с дешёвыми, но броскими украшениями… Женские хитрости, невинные ингредиенты для любовного приворота, прежде мне доводилось лишь раскладывать их по местам без трепета и надежды.

– Скажи, что ты видишь.

Я взглянула на отражение. На фоне ярко-синего, расшитого звёздами халата Мэрг я выглядела невнятным пятном: бледная кожа, впалые щёки, волосы цвета сухой соломы, прямые и тонкие. Брови и ресницы такие же блёклые – что они есть, что их нет.

– Ничего, – ответила я.

Госпожа Мэрг рассмеялась.

– Тогда, позволь я расскажу тебе – про тебя… Много лет назад в меня был влюблён один художник. Бестолковый романтик, всё мечтал о странном… как корабль не по воде плывёт, а с ветром уносится за облака. Он огорчался, что нельзя сохранить горсть свежего снега до лета и сравнить его белизну с лепестками ромашки. Хотел солнце с луной подружить и увидеть их рядом на небосводе. Картина у него была, а ты мне её напомнила.

– Чей-то портрет?

– Совсем нет. Только месяц, – она нашла за моим правым ухом седую прядь и полукругом уложила её вдоль лица, – а рядом – солнце. У многих синие глаза, Каролина, но в твоих есть золотые искорки, крошечные огоньки. Быть может, из-за них я и решила забрать тебя с собой.

Наверное, я слишком заворожённо слушала, Мэрг вдруг стряхнула мечтательный налёт и растрепала мне волосы, точно непослушному ребёнку.