Задние ставни были затворены, так что солнце из сада проникало только в единственный зазор между ними. Матушка спала, густые черные волосы, будто грозовая туча, разметались вокруг ее головы. Что-то в том, как она лежала, меня встревожило. Она напоминала груду палок, сваленных на топчане. Руки и ноги все были согнуты неправильно. Я коснулась ее лодыжки под шерстяной тканью. Она не отозвалась. Я распахнула ставни. Солнечные лучи, желтые и чистые, пролились на кровать. Конечности матери зашевелились, как будто бы выпрямляясь и собираясь поровнее. Она заморгала, выглядывая из-под одеяла. Больше ничто не казалось ненормальным, пока она не улыбнулась. Тогда я заметила, какие усталые у нее глаза, какие воспаленные. Она словно совсем не спала.

– Матушка, – спросила я. – Что с тобой?

– О чем ты? – Ее голос прозвучал бесконечно странно. В нем почти не было настоящего звука, будто лишь ветер зашелестел в листве.

Какое-то шестое чувство, несоразмерное тому, что я увидела, наполнило меня ужасом.

– Ты никогда не просыпалась так поздно. Ты как полумертвая.

Она беспокойно откашлялась, словно удивившись собственному голосу.

– Этой ночью мне не спалось. Я выходила прогуляться.

– Куда?

– В лес, совсем неглубоко.

На плечи легла тяжесть. Но больше она ничего не сказала.

Никогда раньше я не видела, чтобы матушка засыпала на ходу. Прямо за столом, работая и держа иголку во рту. Сначала у нее отвисла челюсть, а глаза стали слипаться. Потом она уронила куклу, к которой пришивала плащ. Когда ее драгоценная – единственная – игла упала в солому, я уговорила ее вернуться в постель. Прежде она не пропускала ни одного трудового дня. Даже если они с отцом ругались допоздна, мать поднималась рано. По утрам она надевала свои счастливые перчатки и занималась садом. После полудня навещала беременных женщин, нуждавшихся в ее помощи. Ночами шила кукол. Ни единого мгновения праздности.

Всю следующую неделю у нее горел лоб и она никуда не выходила. Сгинула женщина, которая вскакивала с первыми рассветными лучами. Она спала даже после того, как я открывала ставни. Веки у нее трепетали от солнечного света, заливавшего комнату, но она не просыпалась почти до самого полудня. Отец пытался убедить епископа прислать лекаря, однако его прошения остались без внимания.

Когда разлетелась молва об ее недуге, матушкины друзья начали приносить еду. Рыбачка, жившая по соседству, дала мне муки, чтобы я испекла хлеб на углях. Мать Маттеуса поделилась тушеным мясом, но ее сын вместе с ней не пришел. Когда я отметила, что не видела его больше недели, Мехтильда извинилась и сказала, что он очень занят пошивом одежд для предстоящей свадьбы. И поделилась печальной новостью о том, что нашего друга кожевника свалила лихорадка, пока тот чистил бычью шкуру. Жена нашла его лежащим около ямы с известью; он бормотал чепуху, лицо у него горело.

Я не могла не испугаться, что мою мать поразил тот же недуг.

Тем вечером в нашу дверь постучали. У жены мельника начались схватки. Ее племянник пришел позвать мою матушку на роды. Когда я пришла к ней и сказала об этом, она подняла подрагивающие веки.

– Жена мельника? – Ей понадобилось время, чтобы осознать мои слова.

На ее лице отразилась мука. Я видела, как она раздумывает, как туго натянулась кожа вокруг глаз, ставших желтоватыми. Она сказала надтреснутым голосом:

– Передай, что я захворала.

– Что? – выдохнула я. Мы никогда не отказывали пациенткам. Жена мельника бы справилась и без нас; послала бы за кем-нибудь другим. Но ее мать, жена пекаря, знала всех. Если бы мы не появились, все бы прослышали, что мы бросили пациентку в трудную минуту. Мы бы потеряли половину всех остальных одним днем. – Ее мать всем расскажет!

Матушка вздохнула, и я едва расслышала ее тонкий голос:

– Мне не пойти. Не хватает сил.

Я вгляделась в нее. Это было чистой правдой. Она едва находила силы и на разговор. Я должна была как-то помочь. Я училась у нее пять лет и хорошо справлялась с нашей работой.

– Почему бы мне не сходить одной?

Матушка встревожилась.

– Хаэльвайс, нет. Тебя не пустят.

Слова меня обожгли.

– Я много раз ходила к ней с тобой. И помню об ее пухнущей ноге и о том, какие масла она выбирает для родов.

– Я знаю, что ты смогла бы все сделать и сделать хорошо. Но никому не нужна бездетная повитуха, и это ужасное предложение после того, что было на площади. Если что-то пойдет не так, жена пекаря всем разнесет, что это по твоей вине. Ты подвергнешь свою жизнь опасности.

Ее ответ привел меня в бешенство – я знала, что она права, но слова наполнили меня отвращением к себе. Зачем я произнесла проклятье при такой толпе? Все и без того считали меня странной. Мысли заметались. В переднее окно с улицы просочился смех обыкновенных людей. Меня захлестнуло обидой из-за того, что я не могла сделать для нее даже самую простую вещь.

– Ладно, – едко сказала я, чувствуя себя побежденной. – Пускай все пациентки пропадут пропадом.

– Спасибо, – выдохнула матушка, слишком измученная, чтобы заметить мою злобу.

После того как ее дрожащие веки опустились, я долго смотрела на то, как сияет в лунном свете ее лицо, болезненно-желтое. Эта хворь меня ужасала. Как можно позволить матери потерять то, чем она добывает нам средства к существованию? Что нам делать, когда она поправится, если никто не захочет нашего присутствия на родах?

Я заплела себе косы так быстро, как только смогла. Когда я открыла дверь, мальчик все еще ждал. Я прошептала:

– Хедда больна. Вместо нее буду я.

Пока он вел меня к величественному дому мельника, я слушала, как стонет под напором реки мельничное колесо. У двери я заколебалась, опасаясь, что матушка права. Всю свою жизнь я любила сопровождать роды. Не спать ночь напролет вместе с будущей матерью. Помогать новой душе появиться на свет. Всякий раз, входя в покои женщины, я чувствовала потустороннюю тяжесть, вероятность, влекущую душу ребенка из иного мира в наш.

Теперь, едва ступив в дом, я ощутила в воздухе эту вероятность. Эту истончившуюся завесу между мирами, это притяжение. Оказалось неожиданно тревожно встретиться с ними в одиночку. В прошлом месяце во время особенно тяжелых родов мы потеряли и мать, и дитя: жену рыбака и младенца, так и не вышедшего из ее утробы. Я говорила матушке, что чувствую тот трепет у преддверия, по которому она меня научила узнавать душу. Но у жены рыбака не хватало силы тужиться. Ничего из сделанного матушкой не помогало. На третью ночь у роженицы начался озноб. Притяжение внезапно сменило направление, и душу рыбачки вытянуло у той из груди. Что, если нечто подобное случится с женой мельника? Если она или ее ребенок умрут, семья обвинит меня. Матушка права. Для меня опасно быть здесь одной.

Мальчик пошел в соседнюю комнату объявить обо мне.

– Хедда захворала, – услышала я. – Вместо нее пришла Хаэльвайс.

В комнате заговорили, то повышая голоса, то притихая. Лунный свет падал из окна, озаряя гобелены на стене. Воздух полнился пряным ароматом кодла ^[5], кипящего над очагом.

– Проходи, – наконец позвал один голос.

Я на мгновение замерла, собираясь с духом. У каждой повитухи бывают первые роды, сказала я себе. Ты готова.

В дверном проеме, разделявшем комнаты, повесили простыню. Отодвигая ее в сторону, я задела рукой с дюжину или больше веревочных оберегов, замысловатых плетенок из чеснока и шалфея и глиняных амулетов с крестами, нарисованными мелом для защиты от демонов и смерти.

В темных покоях шестеро женщин собрались вокруг кровати, прихлебывая кодл. Окно завесили гобеленом, чтобы не впускать духов. На каждой поверхности горели свечи. Огонь отражался в белках женских глаз. Ни одна из них не встретилась со мной взглядом. В углу сестра мельника сложила знак, отгоняющий демонов. Жена мельника на родильном стуле подняла голову. В одной руке у нее было распятие, в другой – амулет Святой Маргариты. Она прерывисто дышала. Отеки у нее оказались даже сильнее, чем в наше прошлое посещение. Розовое лицо блестело, а пальцы опухли и раздулись, но я видела, что роды ей предстоят еще долгие.

– Отправь ее домой! – произнесла сестра мельника.

Роженица вздохнула.

– Она всегда приходила с Хеддой. И хороша в своем деле.

– У нее никогда не было детей, – сказала ее невестка. – Такое мастерство противоестественно.

Веревочные амулеты закачались от того, как она метнулась наружу. Жена мельника волновалась. Как только ее сестра удалилась, мне пришла пора показать, что роженица сделала правильный выбор. Если я собиралась однажды работать повитухой, мне нужно было себя проявить.

Я помогла ей подняться и заставила ее ходить. Размяла распухшую ногу. Между схватками натерла ей спину мятным маслом. Те пока еще случались раз в несколько минут. Пока жена мельника кружила по комнате, я развела огонь, чтобы вода оставалась теплой.

По прошествии нескольких часов остальные женщины задремали, свернувшись на полу. Время от времени они просыпались и подозрительно поглядывали. Я притворялась, будто не замечаю их недоверия, до той поры когда где-то за полночь у роженицы не стихли схватки, а все, кроме ее сплетницы-матери, не заснули. Перерыв меня обеспокоил. Такое нередко оказывалось недобрым знаком. Пока я ждала возвращения схваток, считая минуты, волосы у меня на затылке встали дыбом. Краем глаза я заметила, что жена пекаря смотрит на меня со своего тюфяка, словно желая что-то сказать.

Я представила, как она разболтает всем о случившемся этой ночью, распространяя обо мне злобные слухи, если что-то пойдет не так. Постаралась прогнать ощущение того, что она за мной наблюдает, но пристальный взгляд не ослабевал. Некоторое время спустя это стало невыносимым.

– Что? – прошептала я, оборачиваясь к ней и примиряясь с неизбежным разговором. – Что бы там ни было, прошу, выкладывайте. Скажите мне все в лицо.

Женщине не понравилась моя смелость.

– Наверняка матери пациенток часто задают вопросы. Наверняка ты не против ответить и на мой.

– Конечно, нет, – пробормотала я, уверенная, что спросят меня отнюдь не о чем-то невинном.

Она мило улыбнулась в мерцании свечи.

– Сколько раз ты принимала роды одна?

Я прямо посмотрела ей в глаза.

– Это первые.

Она пересела на своем тюфяке так, чтобы скрыть лицо в темноте.

– Ты и правда чувствуешь смерть до того, как она приходит? Я слыхала.

Снова об этом. Я вздохнула.

– Иногда.

– А сейчас она здесь?

Я не поняла, говорит ли она всерьез или пытается разоблачить во мне еретичку.

– Я чувствую не смерть как таковую. Только напряжение в воздухе, трепет души. Все, что я могу сейчас ощутить, – это вероятность, ту тягу, которая в конце концов привлечет душу ребенка в наш мир.

– То есть ты не знаешь, будет ли жить моя дочь?

– Мне жаль. Но такого я не умею.

Жена пекаря замолчала, хотя с ее места по-прежнему тянуло тревогой. Она лежала там несколько часов, ворочаясь и крутясь, и ждала, когда схватки дочери возобновятся в полную силу. Когда это случилось, я почувствовала, что вероятность рождения крепнет, мерцающей тяжестью повисая вокруг. Едва прозвучали колокола в церкви на соседней улице, как схватки наконец начали приходить одна за другой. Тогда я ощутила в воздухе легкий трепет. Душу, готовую влиться в горло ребенка.

– Пора, – объявила я, подводя роженицу к стулу, и ее собственная мать взяла ее за руку. Она смертельно устала от своего тяжкого труда. Приход к материнству никогда не давался так легко, как женщины думали.

– Все получится, – сказала я, желая, чтобы утверждение оказалось верным, и все еще волнуясь, что с родами что-нибудь пойдет не так.

– Не могу, – слабо ответила жена мельника.

– Нам нужно только дойти до стула, – подбодрила я, направляя ее шаги, хотя эта слабость в ее голосе меня напугала. Подобно молодой матери, недооценившей трудности родов, я недооценила бремя сопровождения их в одиночестве. Теперь я чувствовала, что все смотрят на меня, наблюдают и ждут, когда я сделаю то, ради чего и пришла.

Схватки снова одолели женщину, прежде чем мы с ее матерью подвели ее к стулу. Я себя мысленно прокляла. Душа поджидает. Я позволила родам слишком затянуться.

– А сейчас ты уже поняла, Хаэльвайс? – взмолилась жена пекаря. – Все будет хорошо?

Я отмахнулась:

– Дайте мне сосредоточиться.

Когда мы наконец усадили роженицу, душа ребенка сотряслась от яростной дрожи.

Я сжала плечо женщины и ободряюще улыбнулась. Мне пришло в голову, что матушка всегда произносила молитву перед тем, как сказать пациентке тужиться. Однако я понятия не имела, что именно говорить, потому что она только осеняла себя крестом и шевелила губами. Я перекрестилась, следуя ее примеру. Я не представляла, кому она молилась. Святой Маргарите? Своей богине? Пресвятой Богородице? Пусть эта женщина легко придет к материнству, решилась я наконец, вознося молитву ко всем, кто бы ее ни слушал. Помоги мне уберечь и мать, и дитя.

Покончив с этим, я опустила руку на живот роженицы и стала ждать очередной схватки. Ощутив ее приближение, заговорила:

– Сейчас. Как только почувствуешь потребность, тужься!

Звук, который женщина издала, когда сделала это, был похож на рычание и визг вместе взятые. Ее сестры повскакивали с дикими глазами, оправляя юбки. Принялись стискивать ее руки, бормоча слова ободрения и молясь за ее здоровье и здоровье ребенка.

Вероятность в воздухе стала так огромна. Я ощутила, как мощная сила влечет душу из иного мира в наш. Та яростно билась в преддверии. Я села на корточки перед женой мельника, глядя в пространство между ее ногами. После двух схваток показалась макушка ребенка, блестящая от слизи и крови. С третьими появилось плечико. С четвертыми мать издала леденящее кровь рычание, и дитя скользнуло в мои руки.

Толстенький мальчик, крепкий и плотный и молчащий. Я просунула руку ему в рот, как учила матушка, чтобы расчистить путь и впустить душу в его горло. У меня побежали мурашки, когда я ощутила, что та нетерпеливо проносится мимо – серебристой дымкой – и спешит к его рту. Как только она влилась в него, младенец заплакал, так громко и рьяно, что я позабыла обо всем остальном.

И в тот же миг тяжесть в воздухе сгинула. Завеса между мирами сомкнулась. Я запеленала ребенка, глядя в его голубые глаза и чувствуя его голод и страх. Прошло всего мгновение, прежде чем его мать за ним потянулась, но этого хватило, чтобы я влюбилась в потребность в его глазах. Держать его, отзываться на эту потребность казалось естественным. Такой маленький, такой беспомощный. Когда его мать раскинула руки, мне не захотелось его отдавать.

В голову пришла непрошеная мысль. Как знать, выпадет ли мне когда-нибудь возможность завести собственное дитя? Можно разрешить все прямо сейчас, ускользнуть вместе с ним и воспитать его, словно родного.

Я заколебалась лишь на мгновение, но жена мельника, должно быть, прочла все на моем лице.

– Дай его мне! – потребовала с тревогой.

Ее мать прищурилась.

– Прошу прощения, – ответила я поспешно, протягивая младенца. – Вот так.

Как только малыш оказался на руках у матери, жена пекаря повернулась ко мне.

– Большое спасибо, Хаэльвайс, – сказала она. – Этого довольно. Послед я сумею принять сама.

Прежде чем я осознала, что происходит, она вложила несколько монет в мою ладонь и проводила меня наружу. Когда за мной захлопнулась дверь, я замерла, пытаясь смириться с тем, как быстро меня прогнали. Меня возмутило то, насколько они разозлились на мое простое желание подержать ребенка подольше. Какая женщина не чувствовала подобного? Это же первый ребенок, которого я приняла, подумала я с обидой. Само собой, что такой миг меня захватил.

Пусть первой бросит в меня камень та, что без греха.