Цитаты из книг автора «Мэри Бирд»

Одним из самых информативных источников являются около 80 статей, сохранившихся от первого письменного свода правил и норм (или «законов», как торжественно именовали это древние авторы). Свод был составлен в середине V в. до н.э., а уцелевшие в виде цитат фрагменты были затем собраны и восстановлены как единое целое благодаря огромному труду ученых, расшифровывавших их на протяжении нескольких веков. Собрание это известно под названием «Двенадцать таблиц» («таблицы» представляли собой выставленные на всеобщее обозрение бронзовые доски с текстом). Эти таблицы приоткрывают нам небольшое окошко в реальный мир тех древних римлян-республиканцев

Тем не менее конец этого периода совпадает с началом истории и исторической литературы совсем другого качества, близкого к нашим современным требованиям, то есть опирающихся на материалы более подробные, чем четыре строчки эпитафии. Когда за дело написания первого обширного труда по истории Рима принялся сенатор Фабий Пиктор (родился около 270 г. до н.э.), известный своими связями, у него, очевидно, была возможность сохранить услышанные в детстве рассказы очевидцев событий конца IV в. до н.э. или собеседников людей, живших в одно время с Барбатом. Оцененные римлянами очень высоко «Анналы» Пиктора не сохранились, но его сочинение разошлось на цитаты у других историков. Надпись с его именем и кратким изложением труда нашли на стене одной из древнейших обнаруженных античных библиотек — в сицилийской Таормине. Настенный текст напоминает смесь рекламы с каталогом. Через две тысячи лет мы можем читать Ливия, который читал Пиктора, который говорил с людьми, которые помнили мир на рубеже 300 г. до н.э., — вот такая цепочка из хрупких звеньев, ведущая нас в глубь античности.

Поздние римские авторы придерживались ясного, хотя и драматичного повествования о V и IV вв. до н.э. С одной стороны, они рассказывали о серии жестоких социальных конфликтов в самом Риме: между семьями патрициев, передающими свои права по наследству и монополизировавшими всю политическую и религиозную власть в городе, и большинством римского народа, плебеями, которые были отстранены от управления. Постепенно, согласно традиционному изложению, — через восстания, мятежи и попытку еще одного изнасилования — плебеи добились права, или, как они это называли, «свободы» управлять государством на более или менее равных условиях с патрициями. С другой стороны, отмечены важные победы на полях сражений, которые поз­волили распространить контроль над всем Итальянским полу­островом. Начало было положено в 396 г. до н.э., когда пал после десятилетий упорной борьбы основной соперник Рима — этрусский город Вейи; закончилась череда побед примерно через 100 лет, когда покорение самнитов сделало римлян основной военной силой в Италии, что привлекло внимание даже историка Дуриса на Самосе. Нельзя сказать, что эта экспансия не вызывала сопротивления. Вскоре после захвата Вей, в 390 г. до н.э., толпа галльских мародеров разграбила Рим. Кем в точности были эти люди, сейчас уже установить трудно. Римские писатели никогда особенно не старались разделить по национальности тех, кого удобнее было представить одной кучей «варварских племен» с севера, и не пытались понять их мотивы. Однако, согласно Ливию, результаты их набегов были столь разрушительны, что пришлось отстраивать Рим снова (далеко не в первый раз) под руководством Марка Фурия Камилла — военного трибуна, диктатора, побывавшего в изгнании, которого нарекли очередным «вторым Ромулом». Это повествование заслуживает большего доверия, чем прежние. Конечно, в 300 г. до н.э. до рождения самой ранней римской литературы оставалось еще несколько десятилетий, а позднейшие тексты, описывающие этот период «задним числом», содержат все те же мифы и массу приукрашенных и выдуманных деталей. Камилл, похоже, не менее мифологичен, чем первый Ромул.

Именно в этот кризисный период, между 500 и 300 гг. до н.э., между концом династии Тарквиниев и временем жизни Сципиона Бородатого, большинство характерных римских институтов обрели знакомую форму. Римляне не только сформулировали основные политические принципы и свободы Республики, но и начали создавать структуры, предпосылки или, проще говоря, вырабатывать стиль того, «как делать дела», для дальнейшего превращения сообщества в растущую империю. В это время сложилось понятие того, что значит быть римским гражданином, определились идеи о гражданстве на последующие века. Это выделяло Рим на фоне других городов-государств. Современные взгляды пропитаны представлениями римлян о правах и обязанностях граждан. Не случайно и лорд Палмерстон, и Джон Кеннеди гордо использовали формулу Civis Romanus sum («Я римский гражданин») в публичных ответственных выступлениях. Иными словами, Рим становился похожим на Рим, как мы это понимаем и как римляне это понимали. Но дело в том, что нет ясности, как это произошло, когда и почему. Какими источниками можно воспользоваться, чтобы объяснить или описать «великий рывок Рима»? Хронология по-прежнему сомнительна на этот период и не позволяет составить надежную историческую реконструкцию. Однако возможно получить представление о некоторых фундаментальных изменениях, произошедших как внутри страны, так и за ее пределами, при взаимодействии с внешним миром.

Рим Барбата был совсем не похож на Рим ранней Республики за двести лет до него. Он уже не выглядел обычным городом. Он стал больше окружающих городов с населением, по разным оценкам, от 60 000 до 90 000 жителей. Это ставило Рим в один ряд с крупнейшими городами Средиземноморья. В Афинах того времени людей было вдвое меньше, там за всю историю не проживало больше 40 000 жителей. Более того, Рим напрямую контролировал широкую полосу земли, от моря до моря, с общим населением уже свыше полумиллиона.

Эпитафия была написана вскоре после смерти Барбата. Эту надпись длиной в четыре строки можно считать самым ранним историческим и биографическим повествованием, дошедшим до нас от Древнего Рима. При всей своей лаконичности она является поворотной точкой в изучении римской истории. Составленная современником эпитафия дает надежную информацию о карьере Сципиона Бородатого, сильно отличающуюся от придуманных реконструкций, добытых из земли смутных свидетельств или нынешних домыслов в стиле «как это должно было быть» во время падения монархии. Текст надгробной надписи красноречиво передает идеологию и мировоззрение римской элиты того времени: «Луций Корнелий Сципион Барбат, от Гнея-отца рожденный, могучий муж и мудрый, чей облик полностью соответствовал доблести. Среди вас он был консулом, цензором, эдилом, завоевал Таврасию, Цизауну в Самнии, покорил всю Луканию и взял заложников».

Самая древняя эпитафия, рассказывающая о человеке по имени Луций Корнелий Сципион Барбат (последнее имя может значить Бородатый, Длиннобородый или Бородач), была обнаружена на передней части большого саркофага, находившегося когда-то в фамильном склепе недалеко от Рима, поскольку захоронения в черте города обычно не были разрешены. Барбат был консулом в 298 г. до н.э., умер около 280 г. до н.э., и, по всей видимости, он и основал этот мавзолей, стремясь всем продемонстрировать особое положение своей семьи в Республике, связанное с обладанием властью и признанием общества. Его захоронение было первым из тридцати последующих, его гроб-мемориал располагался на самом видном месте, напротив входа в склеп.

Самое раннее появление слова «консул» датируется двумя столетиями позже. Титул встретился на самой древней из сохранившихся эпитафий, этих тысяч и тысяч многословных тщательно вырезанных надгробных надписей, рассеянных по всей империи.

Как же в действительности началась Римская республика? Античные авторы были мастерами превращать хаос истории в стройное повествование и всегда пытались представить истоки своих привычных институтов уходящими в гораздо более глубокую древность, чем это было на самом деле. Для них переход от монархии к республике был настолько гладким, насколько это вообще возможно для таких революционных изменений: Тарквинии бежали, новая форма правления возникла сразу в готовом виде; в кратчайшие сроки появилось консульство, предлагая новый отсчет времени от консула номер один. В реальности процесс, скорее всего, был более постепенным и запутанным. «Респуб­лика» рождалась долго, в течение десятилетий, если не столетий. И несколько раз ее приходилось сочинять заново.

Афины V в. до н.э. завещали миру понятие «демократия», после того как последний тиран был свергнут и были установлены в конце VI в. до н.э. демократические институты. Хронологическое совпадение с событиями в Риме не было упущено из вида историками, которым страстно хотелось представить развитие обеих стран параллельным и синхронным. Республиканский Рим завещал миру не менее важное понятие «свобода». Первым словом Второй книги «Истории» Ливия о существовании Рима после монархии было слово «свободный», и в первых нескольких строках книги слова «свобода» и «свободный» встречаются восемь раз. Идею о том, что республика была построена на libertas, провозглашает вся римская литература, и эхо различных радикальных течений подхватило ее в дальнейшем и в Европе, и в Америке. Вряд ли можно назвать совпадением, что в лозунге Великой французской революции «Свобода, равенство, братство» (Liberté, égalité, fraternité) liberté занимает первое место; или что Джордж Вашингтон говорил о возвращении Западу «священного огня свободы», или что разработчикам Конституции США пришлось отстаивать свои идеи под псевдонимом Публий, заимствованным у Публия Валерия Публиколы, еще одного из ранних римских консулов. Но как точно определить понятие «свобода»? В течение следующих 800 лет Рим давал противоречивые ответы на этот вопрос. За это время Республика сменилась властью единоличного правителя, и политические дебаты свелись к обсуждению, насколько libertas может быть совместима с автократией. Чья свобода была поставлена на карту? Каковы были наиболее эффективные способы ее защиты? Как можно было разрешить противоречия между различными пониманиями свободы римскими гражданами? Все или почти все римляне считали себя поборниками libertas так же, как сегодня большинство из нас считает себя поборниками «демократии». Однако постоянно возникали серьезные разногласия в понимании, что же значит «свобода». Мы уже видели, что во время ссылки Цицерона его дом был разрушен и на его месте устроено святилище богини Либертас. Не каждому бы это понравилось. Сам Цицерон рассказывал, что во время спектакля о Бруте, первом консуле Республики, зрители устроили овацию, когда один из персонажей произнес слова: «Туллий, который был опорой свободы граждан». В пьесе подразумевался на самом деле Сервий Туллий, и речь шла о том, что у республиканского понятия свободы была предыстория, связанная с правлением «хорошего» царя. Однако Марк Туллий Цицерон, возможно, небезосновательно, принял аплодисменты на свой счет.