© Ван Мэн, 2026

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, 2026

Ван Мэн предоставляет исключительное право на издание и распространение данного произведения на русском языке во всем мире ООО «Международная издательская компания «Шанс». Все права защищены. Не допускается копирование и распространение текста без письменного разрешения правообладателя.

К читателю

В июле-августе 2019 года я закончил повесть «Смеющийся ветер» объемом почти 80 тысяч иероглифов. В том же году ее опубликовали в декабрьском выпуске журнала «Жэньминь вэньсюэ» («Народная литература»). В предисловии было отмечено, что «эта повесть по содержанию сопоставима с романом». А в январе и феврале 2020 года отрывки «Смеющегося ветра» независимо друг от друга опубликовали «Сяошо сюанькань» («Избранная проза») и «Сяошо юэкань» («Ежемесячный журнал прозы»).

Тогда же случилось со мной такое, чего не бывало за все то время, что я пишу – уже изданное и опубликованное частями произведение меня самого будто околдовало, не отпускало. В уже напечатанном тексте я обнаружил так много заложенного и нераскрытого материала, столько точек роста, такое обилие ожиданий, возможностей, и еще – эпизодов, связок, причин и следствий, которые можно сделать точнее, сильнее, правдивее, богаче, тоньше, показать в развитии, прочнее связать, отрегулировать фокус и четче сканировать…

Все это ждало, что я наведу в нем порядок, требовало моего участия и вмешательства. Повесть будто впилась в меня, опутала, оплела, требовала и приказывала – и я ничего не мог с этим поделать, даже если бы захотел. Ни уйти, ни бросить. Думал было выпустить отдельной книжкой, но не смог: понял, что должен еще много туда вложить – что-то продолжить, что-то развить, отшлифовать, усилить, отполировать, чтобы получился настоящий, полноценный роман, и назвать его, скажем, «Смеющийся ветер. Роман». Потом думал поменять название на «Если жизнь тебя обманет…» Я даже просил читателей помочь мне с идеями – как назвать, если книга будет переиздаваться?

Так что еще два месяца я потратил на то, чтобы всерьез и в полном объеме, а не фрагментами, доработать начальную рукопись, дописал ее, добавив еще почти пятьдесят тысяч иероглифов, много с ней возился, снова и снова приглаживая текст, пока не получилась вот эта книга.

«Молодой человек почтенного возраста» постоянно пишет, правит, развивает, восторгается, нетерпеливо ждет – скорее, чтобы успеть! – это какая же радость, это же сколько смеха и сколько ветра!

Часть первая

Глава 1. Весенний ветер приносит радость с неба

Весной 1958 года средняя школа уезда Биньхай переехала в новое трехэтажное здание. В это же время семнадцатилетний Фу Дачэн получил стипендию в рамках программы расширенного набора молодежи из бедных крестьянских семей. После трех лет ожидания его вопреки общим правилам включили в дополнительный набор, посчитав, что он «критериям соответствует». Таким образом, Фу Дачэн стал, наконец, исполненным энергии и энтузиазма очным студентом высшей ступени средней школы эпохи «Большого скачка»^[1].

А причиной всему была рукопись, которую он отнес в газету комитета комсомола провинции на конкурс, посвященный Дню молодежи 4 мая. Фу Дачэна наградили и назвали «юным талантом из крестьян», на которого должны равняться все село, весь уезд, и даже провинция.

Новое общежитие уездной средней школы по обыкновению тех мест построили без уборной, так что тем, кто жил в общежитии, приходилось, поднявшись посреди ночи, спускаться по лестнице, выходить наружу и топать еще метров двести до туалета, стоявшего недалеко от спортзала. Если уж вспоминать, как было тогда, в самом начале, то места гигиены в уезде Биньхай с гигиеной не имели ничего общего. Это была не гигиена, а сплошная антисанитария – прямо в нос било неэстетичной, едкой, удушающей вонью.

В этот вечер Дачэн сбегал в уборную, все, что надо было, сделал, и спокойно шел обратно в общагу, где пахло всего лишь мальчишечьим потом да влажными следами сладких ночных сновидений. По дороге, словно сквозь сон, он услышал донесенные весенним ветром отголоски девичьего смеха.

В то время в этом уезде еще сохранялись старые правила, когда в младших классах – пятом, шестом – мальчики и девочки учились раздельно, а в старших классах вообще ходили в разные школы, и только в начальной школе или уже после поступления в вуз учились в общих классах и группах. У Дачэна не было сестер, не было девочек и у соседей, так что смех девушки для него был звуком странным, чужеродным.

Звуки смеха, принесенные ветром в ту ночь, были чистыми, хрупкими, живыми и радостными; наивные, романтические как звездопад, как пена волн, как пение ночной птицы, они струились по ветру, щекотали слух, скользили возле лица, прядями обволакивали все тело, будили воображение. Ветер от этого смеха становился загадкой, смех вместе с ветром то поднимался, то затихал. А потом вместе с ветром ушел, понемногу удаляясь и пропадая – от чего в сердце вдруг защемило – и опять все стало спокойно и тихо вокруг.

И вот не было больше ни ветра, ни смеха, остались лишь звуки машин, стрекотание насекомых, лай дворовых собак, далекая весенняя песня ночной птицы да доносящаяся из курятника возня и недовольное попискивание громоздящихся друг на друга цыплят. А еще чуть позже и птицы не стало слышно, и собаки умолкли, машины замерли, люди ушли, свет звезд померк и зашуршал мелкий дождь. В его шуме потонули все прочие звуки, капли застучали чаще, словно хлынувшие слезы, которые кто-то пытался, но не смог сдержать…

Он снова и снова переживал это удивительное дуновение смеха, этот смеющийся голос ветра – как вдруг в глазах потемнело, все тело покрыли бисерины пота, небо закружилось, земля закрутилась… «Что со мной, мне плохо? я болен?.. Это от недоедания?» – думал он.

Впервые юная весна кружила ему голову – таинственная, удивительная, пугающе сладкая прекрасная весенняя ночь.

Понемногу отпускало. Он застонал – так, что сосед очнулся и спросил: «Дачэн, что с тобой?»

Потом несколько дней подряд он писал стихи о девичьем смехе, принесенном весенним ветром:

 
Звуки смеха на ветре верхом прилетели ко мне —
Это ветер весны так смеется и веет.
Динь-динь-динь,
Ха-ха-ха!
Этот ветер меня разбудил, окрылил —
Буйный смех этот ветер навеял!
Смех и ветер сейчас попрощались с весной.
Так приходит весна в этот день,
Так она и уходит… О, да!
Это смех, это ветер!
Смех разнесся повсюду!
Это смех, это дождь —
От него облетают цветы, от него расцветают!
Этот смех – в моем сердце!
От смеха уходит зима и приходит весна!
Смех разбудит всю землю, все небо!
Засмеются цветы, засмеется луна, засмеется весна!
Ха-ха-ха! Ого-го!
Эге-гей! Ах-ха-ха…
 

Творение Дачэна стало известно всей школе, из школы разнеслось по уезду, распространилось на район, за пределы района, на весь город, и дальше – на другие города и даже за пределы провинции.

Стихи овладели молодежью, но и молодежь тоже за них взялась – стали подбирать рифмы, дописывать, переделывать. Если передаешь дальше, то обязательно надо от себя что-то вставить, и раз уж к тебе в руки попало, так добавь огоньку… Стихи и молодежь играли друг с другом, друг друга переделывали, крутили друг другом и так и сяк. Появились разные неправильные строчки: «Смех твой услышал – будто увидел тебя! Вижу – и словно крепко сжимаю в объятьях…» Это, конечно, уже те, кто передавал, подлили, как говорится, масла и уксуса, а когда в таком виде и дальше пошло-поехало, то никто на себя ответственности не взял, сказали, что это Дачэн написал.

Эти стихи молодые парни стали распевать на мотив очень популярной песенки начала XX века «Виноградная фея» композитора Ли Цзинхуэя. А местная труппа жанра банцзы, – частушки, которые нараспев рассказывают под ритм барабанчиков и колотушек, – ухватив момент, поставила стихотворную пьеску-речитатив со словами:

 
Ветерок весенний навевает сон,
на губах лукавая улыбка.
Нежная весна шелестит дождем,
юноше мечтается, не спится.
Отголосков звонких смеха пролетело эхо
над макушками Грудей-холмов,
И разносится повсюду по нефритовому блюду
зеленеющих садов…
 

Автор либретто в примечании указал, что «лукавая улыбка» отсылает к строке из «Книги песен»: «О, как сияют прекрасные очи, о как прелестна улыбка лукавая!», а «Груди-холмы» – «Шуанжуфэн» – находятся в Цяньсинань, в автономном уезде Чжэньфэнсянь, где живут представители народностей буи и мяо.

Член партийной организации, ответственный за пропаганду, и секретарь объединенной школьной ячейки комсомола нашли Дачэна и поговорили с ним. Во-первых, о том, что надеются на его моральные качества и осмотрительность в выражениях, особенно с учетом их влияния на массы. А еще о том, что в комитете комсомола школы и даже уезда высоко ценят его классовое происхождение, идейность, успехи в учебе – особенно его стойкость, скромность в быту, усердие и прилежание – и думают рекомендовать его к вступлению в партию, когда ему исполнится восемнадцать, а в ближайшее время собираются выдвинуть его на должность замсекретаря объединенной комсомольской ячейки школы… так что ему надо вести себя достойно. От этих слов Фу Дачэн весь покраснел – даже уши горели – и сидел как на иголках.

Со дня его рождения прошло несколько месяцев, но Дачэн в партию не вступил и замсекретаря комсомольской ячейки тоже не стал. Ему дали понять, что стихи про «смеющийся ветер» были так себе, и направленность у них была неправильная, нехорошая. Начались летние каникулы, Дачэну ничего не оставалось как ехать домой, в деревню… То вроде бы все шло как по маслу, в лучшем виде, а теперь вдруг наоборот, как-то вяло, чтобы не сказать – совсем уныло.

Вспомнились не раз слышанные дома слова «добрых напутствий в мир выходящему»: «Не жди для себя ничего хорошего!» – такая уж философия в китайской деревне: думаешь о хорошем, чего-то ждешь, надеешься, а в этом-то и есть корень всех огорчений.

Перед Праздником Весны 1959 года, как только начались зимние каникулы, он вернулся в деревню, к себе домой, а там – будто гром среди ясного неба: отец с матерью решили, что он должен жениться на дочери одного крестьянина-середняка из их же деревни, девушке старше его на пять лет, прекрасной по всем статьям, белокожей, сладкой, красивой… Он решительно отказался, заявив, что еще слишком молод. А отец с матерью сказали, что нет, он уже не маленький, что все серьезные, уважаемые люди в деревне подтвердят: Фу Дачэну уже исполнились установленные по закону для женитьбы двадцать лет, а то, что говорят, будто ему восемнадцать, так это из-за ошибки в записях домовой книги. Тогда записи вели с опозданием – как раз на два года, – вот и записали двухлетнего Дачэна, который уже бегал повсюду и болтал без умолку, как только что родившегося. Со стороны ответственных за такие вопросы это все полностью признано, возраст ему уже исправили – с восемнадцати переписали на двадцать, и в канцелярии местной сельской администрации готовы выписать свидетельство о браке…

Так что все хорошо, все прекрасно, просто замечательно. Что же касается невесты Дачэна, то тут прекрасного и замечательного даже больше, чем просто хорошего. Невестка в дом – и все проблемы решатся, ведь у матери Дачэна уже и спина, и ноги болят, в домашних делах настоящий кризис. И папа Дачэна сможет спокойно наслаждаться жизнью. В конце концов, оба родителя всю свою жизнь трудились в поте лица, хотелось бы им и внуков увидеть пораньше, до того, как испустят последний вздох. Ниточка рода не прервется, свеча, так сказать, не погаснет, не стыдно будет перед предками на том свете… А уж самого Дачэна на селе, все, кого ни возьми, уважают, гордятся им, любят, и за честь посчитают породниться с таким красавцем, да еще с земляком, который из всей деревни единственный учился в средней школе высшей ступени, в грамоте разбирается, начальством отмечен как начинающий талант и самородок…

И потом – та семья, Бай, довольно уважаемая, дочка их с крепким характером; кто только к ней не сватался – она не шла, а такого, как ей хотелось бы, все не могли сыскать. Уж больно она нос задирала, такая гордая, что соседи как от кислого от нее кривились, ну вот и дотянула – уж двадцать три года ей, а не замужем до сих пор, и, может быть, из-за этого она постоянно с другими женщинами ссорится – ну и те с ней, конечно… Только и рады друг друга уколоть да посмеяться, как заведутся, так все, что было и не было припомнят.

Про семью Бай говорят, что они с соседями за воду и за границы участка тяжбу вели чуть не целое поколение, и ту семью, Хуанов, сильно обидели, так вот теперь очередной Хуан добивался, чтобы семью Бай записали в кулаки, вычеркнули из народных бедняцких рядов и поместили туда, где им самое место, как тех же врагов народа, помещиков-супостатов Хуан Шижэня или Нань Батяня, что в книжках описаны.

В итоге красавица наша Бай Тяньмэй сама сказала, что хочет за Фу Дачэна, который происходит из бедняцкой семьи и учится в школе высшей ступени, – то есть явно не без мысли о том, как скажется этот шаг на дальнейшей судьбе семьи Бай в целом. Когда Фу Дачэн все это услышал, его бросило в жар, и уши из красных стали пунцовыми.

Семья Бай говорит, что для свадьбы от семьи Фу им никаких положенных подарков и подношений совершенно не требуется, а со своей стороны они, Бай, дадут очень хорошее приданое: одних только мягких подушек из гусиного пуха, купленных в большом городском универмаге, целых шесть штук, да два одеяла с узорчатым верхом, на постель. Отец с матерью постоянно напоминали Дачэну, чтоб не забывал: они бедняки, которые после простой средней школы дали сыну проучиться еще три года в высшей; теперь они болеют, дела семьи в упадке и за что ни возьмись, все из рук вон… А Бай Тяньмэй и умна, и собой хороша, и здоровая, и крепкая, и ловкая, и быстрая, и сметливая, это всей деревне известно.

Потом приходили: трое старших дядьев по отцовской линии и шесть младших, пять младших тетушек и четыре старших по материнской, начальница женского комитета, секретарь, сельский староста, бухгалтер и кассир, дедушки, бабушки – словом, все приходили. Кроме помещичьих и кулацких элементов, конечно. Будущие свахи и посаженные тетушки на скорой свадьбе тоже приходили – поболтать по душам, поддержать морально – и донимали его своими шуточками да прибауточками, так и сяк сворачивая на то, что свадьба будет знатная, искры во все стороны полетят, горы зацветут и заблагоухают, пар пойдет столбом, да дым коромыслом, так что на всю жизнь запомнится.

Все женщины деревни до сорока пяти, детородного возраста, уже замужние, встречая Дачэна, заходились радостным смехом, рассыпались в поздравлениях, в глазах у них сверкала зависть, а слюни чуть не капали изо рта, пока они подбадривали его и желали удачи, расписывая, как «детки будут сидеть у порога и звонкими голосами звать мамочку», как сны и мечты станут отрадной реальностью. Потом разбирали в деталях, похохатывая, как Бай Тяньмэй наестся досыта «молодой травки», станет еще слаще и красивее.

Дальше – больше: не нашедшие себе жены одинокие холостяки расхваливали его удачу и самым неприкрытым образом выражали свою черную зависть, при этом на все лады с пеной у рта давая советы и рекомендации, как именно ему действовать в первую брачную ночь, просвещая и передавая жизненный опыт. Дачэн думал только о том, чтобы провалиться сквозь землю и, раз этого не получается, то как бы ему, только что сделавшему прыжок в передовую и прогрессивную молодость, выпутаться из всей этой наводящей тоску и тошноту грубой неотесанности. Сильное чувство неприятия у него вызывало и то, что за исключением его самого, остававшегося в полном неведении, буквально все в деревне, начиная от стариков и до школьников, от начальства самых разных уровней до простых служащих местной администрации – и даже парикмахеры, продавцы, акушерки и медсестры, абсолютно все! – знали, что он женится. Все как один приготовились к радостному событию в жизни семей Фу и Бай. Он был с железной определенностью зачислен в мужья Бай Тяньмэй, никаких препятствий и колебаний нет и быть не может, счастье его решено и устроено, чем раньше, тем лучше. Осталось только узел затянуть – и дело с концом! По полной программе, со всем размахом. Невеста уже распахнула объятья, свадьба прочно стоит перед ним как скала, вся деревня это знает, не оставляя ни щелочки для сомнений, а тем более каких-либо перемен.

Самое поразительное было то, что весь род Хуанов, всегда придерживавшийся крайне негативного мнения обо всем, связанном с семьей Бай, – в особенности о досидевшей до двадцати трех лет в девках Бай Тяньмэй – вдруг задумался о классовой принадлежности семьи Фу, общественном мнении и человеческих судьбах и, чтобы не расходиться с единодушной в целом высокой оценкой со стороны односельчан самого первого на деревне студента средней школы высшей ступени, начал выражать брату Фу Дачэну свое решительное расположение на базе прочной бедняцко-крестьянской платформы и уважение в духе традиционной культуры вежливости.

Они еще и за руки не держались, словом не перемолвились; он даже не слышал смеха этой Тяньмэй. Может, он как бронзовый колокольчик? Или как барабан дырявый, или как треск рвущейся тряпки? А может – как визг пилы? Он же совершенно ничего не знает о ней! От таких мыслей Дачэн обливался холодным потом. Он весь иссох, похудел на несколько цзиней^[2], стал бледен лицом как смерть, и немногие остававшиеся еще на деревне бездельники-проходимцы лекари уже бегали за ним, наперебой предлагая свои услуги в подборе верного средства для восстановления сил…

В эту пору ему вдруг вспомнилась фраза, сказанная классным учителем, уходящая корнями еще в далекие сунские времена: «Единый миг ошибки все обрушить может – так почему ж не мог бы все спасти миг красоты?!»

Поддавшись общему настроению людей и природы вокруг, в канун Праздника Весны 1959 года, Фу Дачэн внезапно нашел выход. Перед ним лежала прямая, ровная, словно прочерченная единым взмахом кисти, сверкающая новая стезя – широкая дорога к освобождению от всего, что его опутало: представь себе, что год назад, прошлой весной, ветер – ну допустим… нет! скажем решительно и прямо – тот ветер донес до него не что иное, как смеющийся сладкий голос прекрасной Тяньмэй! Это же было предначертано Небом! Это – его судьба! Это – любовь, бьющая фонтаном, заставляющая скакать оленем, метаться, как заяц и трепетать, словно рыбка!

Зачем же противиться этому? Может, лучше поплыть по течению, пойти на поводу, сдаться и нырнуть в сладкие прекрасные звуки летящего в весеннем ветре смеха прекрасной Бай Тяньмэй, а? О, Ветер весны, и ты, Месяц-сват, протянувшие красную брачную нить смеющихся звуков! О, как сладостна весенняя ночь, орошенная плодородным дождем! О, как прекрасна гармония Неба! Оба сердца в объятьях весны! Все решено – как же не насладиться этой сладостью? Как же не восхищаться этой красотой? И разве возможно, посмею ли – считать за горечь эту сладость, отвергнуть эту красоту, а?