Цитаты из книг автора «Мейсон Карри»

Я склонен к полуночному существованию, солнечный свет меня не радует. Любые яркие оттенки вызывают у меня депрессию, и мое настроение обратно пропорционально хорошей, ясной погоде. Лично я верю не в серебряную изнанку у каждого облачка, а в темное облачко

Когда Мураками впервые попробовал себя в качестве профессионального писателя — это было в 1981 г. после того, как он несколько лет руководил в Токио маленьким джаз-клубом, — он вскоре заметил, что при сидячем образе жизни быстро набирает вес да еще и потребляет три пачки сигарет в день. И тогда он решил радикально сменить образ жизни: переехал вместе с супругой в сельскую местность, бросил курить, стал меньше выпивать и питался в основном рыбой и овощами. Он также завел привыч

Когда Мураками берется за роман, он встает в четыре часа утра и пишет пять, шесть часов подряд. Во второй половине дня он бегает или плавает или делает и то и другое; ходит по магазинам; читает и слушает музыку; в девять вечера его ждет постель. «Я придерживаюсь такого режима изо дня в день, без отклонений, — сказал он в 2004 г. в интервью Paris Review. — Повтор сам по себе важен, он гипнотизирует и вводит в транс. Я погружаю себя в транс, чтобы достичь более глубоких слоев сознания». Мураками убедился, что поддержание режима на протяжении всего времени, необходимого для создания книги, требует чего-то большего, нежели только дисциплина ума: «Нужна не только изощренность художника, но и физическая крепость».

таким образом можно было получить за год три романа — каждый из трех томов, то есть именно то количество, что так сильно удручило издателя с Патерностер-Роу21, и тот самый объем чтения, какой любители романов рассчитывают получить от одного писателя».

три часа не были целиком посвящены писанию. Я начинал работу с того, что перечитывал сделанное накануне, — это отнимало полчаса, покуда я взвешива

я требовал с себя по 250 слов в каждые четверть часа и, работая, клал перед собой часы. Я убедился, что 250 слов ложатся на бумагу столь же неукоснительно, как идут мои ча

праздно, грызя свое перо и таращась на стену перед собой, покуда прид

«Хотя время от времени он заявлял друзьям, что откажется от Pontifex и будет жить на ренту, чтобы не работать, а только писать, он все более убеждался в том, как полезна, даже необходима рутинная работа Генри Йорка для творчества Генри Грина. Он боялся собственной неустойчивости и цеплялся за повседневные привычки, чтобы не сойти с ума. Работа обеспечивала ему и стабильность, и опыт, который он мог использовать в книгах, а требовала от него гораздо меньше, чем требовала его фантазия

Почти никто не видел Шостаковича за работой — во всяком случае в привычном смысле слова. Новая вещь целиком складывалась в голове композитора, и он мог с огромной скоростью записать готовое произведение — если ему не мешали, он выдавал по 20–30 нотных страниц в день, практически без помарок. «Сочинял для меня совершенно непонятно — сразу писал, — вспоминала его младшая сестра. — И сразу партитуру. Садился, писал, потом проигрывал — меня всегда это удивляло»70. Однако моменту готовности предшествовали часы и дни внутренней работы, когда со стороны было видно, «что его мучает сильное внутреннее напряжение», «его подвижные, “говорящие” руки не знали покоя», отмечал музыковед Алексей Иконников. У композитора Михаила Мееровича сложилось примерно такое же мнение. В 1945 г. он отдыхал вместе с Шостаковичем в доме творчества и записал: «Я увидел очень живого человека, необыкновенно подвижного, который не мог ни минуты сидеть без какого-то занятия»71. И все-таки оставалось загадкой, когда он успевал сочинять музыку. Меерович присмотрелся внимательнее и увидел: «Вот, например, мы играем в футбол. Потом смотрю — Дмитрий Дмитриевич исчез. Минут через 40, через час появляется: “Ну, как дела? Давайте я один раз ударю, забью гол”. Потом ужин, вино, веселые прогулки… И я стал замечать, что время от времени он исчезает, потом появляется. К концу моего пребывания в Иванове он вообще исчез, и мы его не видели неделю. Потом он появился, небритый, немножко усталый, и предложил мне и моему приятелю Левитину: “Пойдемте, я вам сыграю”»72. Так был создан «Второй квартет», и хотя коллеги дивились скорости и уверенности, с какими Шостакович сочинял новые вещи, сам он этой скорости побаивался: «Беспокоит меня молниеносность, с которой я сочиняю». «Без сомнения, это нехорошо. Сочинять с такой скоростью, как это делаю я, нельзя. Это весьма серьезный процесс, “нельзя его гнать галёпом” (как сказала одна моя знакомая балерина)… Сочиняю я с адской скоростью и не могу остановиться… Утомительно, не слишком приятно и по окончании — полное отсутствие уверенности в том, что ты с пользой провел время. Но дурная привычка берет свое, и я сочиняю по-прежнему слишком скоро»73, — писал Шостакович Шебалину74 в сентябре 1944 г.

Сартр прекрасно понимал, что таким образом убивает себя, но его философия была ему дороже здоровья. Он рассуждал так: «У меня в голове — нерасчлененные и непроанализированные, однако в такой форме, которая могла сделаться рациональной — находились все те идеи, которые надо было перенести на бумагу. Оставалось только разделить их и записать. Проще говоря, писать философскую книгу значило анализировать мои же идеи, а баночка коридрана сулила: “С этими идеями удастся справиться за два дня”».