Стоит отметить, что бал уже подошёл к завершению, и гости принялись ужинать, развлекая друг-друга шутками.

– Вы, позвольте узнать, были приглашены на вечер мистера Кимберли? – обратился тут к Фенстеру человек в бархатном желтом жилете и с зачёсанными назад волосами, – Вас я не помню.

– Не знаю, сэр, о каком мистере Кимберли вы толкуете, – отвечал Фенстер, приглядываясь к зале, откуда слышны были разговоры, – Но я пришёл сюда за одной дамой по имени Кэролайн Линнуэй. Она здесь?

Человек, пораздумавший некоторое время, направился вдруг вниз, а спустя минуту вернулся с донесением:

– Да. Она вместе со всеми гостями в зале. Вы её родственник?

– Пожалуй, – послышалось в ответ, после чего мистер Фенстер исчез, растворившись в людской толпе.

На появление незнакомца мало кто обратил внимание. Практически все гости располагались в разных углах комнаты, сидя за столами и, разливая каждому по бокалу красного вина, погружались в увлекательные беседы. Лишь двое из них как-то невзначай обратили свои взоры на него и, что-то себе надумывая, глядели с живым интересом на этого неприглашённого на банкет джентльмена.

Один из них, стоявший у окна всё это время и глядевший в окно, толстый грузный человек, чуть старше по возрасту капитана, с лысиной. Его внешняя чванливость и самодовольство указывали на то, что он в этом вечере был не простым гостем. И эта мысль была тут же подтверждена словами, обращёнными к нему:

– Мистер Кимберли! Можно вас?

Он лениво повернулся к столу и, забыв о Фенстере, ушёл к нему, где сидела очаровательная молодая пара.

Другой наблюдатель был гораздо более грозен, надмен и коварен. Беверли хорошо это знал по той причине, что знал этого человека в лицо, и ему доводилось видеть его не раз. Более того, оба были выходцами из королевского военно-морского училища при короле Георге.

Что ж, здесь мы вынуждены, какую бы то ни представляло опасность, продолжить наше повествование, без авторского вмешательства в виде отступлений.

– Чтоб мне было пусто! – воскликнул не то в отчаянии, не то в гневе капитан Фенстер, приблизившись к нему, – Не старый ли разбойник, Саймон Клефельд, стоит предо мной сейчас. Как тебя, проклятого, ноги ещё держат!

Недобрый собеседник его, прищурив свои маленькие зеленоватые глазки и оскалив зубы, поморщился; затем поднявшись со своего места, злостно усмехнулся.

– О, клянусь святыми угодниками и полярной звездой, бывшей всегда спутницей моей в годы странствий, что будь я знал о твоём прибытии, непременно б с тобою свиделся, дабы задать тебе пару вопросов. Но видишь ли, я не был готов к такому шторму.

– Жалкий пират, – едва слышно пробурчал Беверли, – что он изволит делать в светском кругу?

А сам ему молвил:

– Право, не могу никак взять в толк, какими ветрами занесло тебя в Лондон? Ты, сколь я помню, был мошенником, грабил суда и убивал людей, а теперь тут пляшешь вместе с порядочными леди и джентльменами.

От этой прямоты, очень свойственной Фенстеру как офицеру чести и долга, Саймон расхохотался.

– Сразу видно, что имею дело с солдатом, далеко не глядящим в горизонты политики, удосуживаясь лишь исполнением приказаний свыше. В этом, капитан, и заключается скудость вашего ума. Не спешите на меня бросаться: это я имею в виду не только вас, а вообще всех тех, кто не испробовал истинной службы.

Капитан Фенстер в бешенстве заскрежетал зубами.

– Ты ответишь за свои речи, перед судом короля Георга, слышишь, мерзавец!? – он еле сдерживал себя от выпада в сторону Клефельда, который, чуть отстранившись от него и выхватив наготове револьвер, направил дуло на него.

– Эгэ, по-легче, браток, так могу и пулю в лоб всадить. А на суд попадёшь в итоге ты сам.

Но бравый капитан Фенстер ничуть не отошёл, глядя пристально на пирата.

– Старый дурень, – прошипел он, – ты смеешь мне ещё угрожать. Совершённое твоими руками очередное злодеяние будет лежать пятном на твоей уже и так запятнанной репутации.

Саймон провёл в блаженстве рукой по своей густой бороде (ему крайне доставляло удовольствие потешаться над безоружным капитаном).

– Да уж, о своей-то репутации можешь и не говорить. С тобой и так все ясно. У тебя если не пятно, так целая лужа.

И боюсь, отмыть её вряд ли тебе удастся.

– Какого дьявола! – вскрикнул было Беверли, так, что все присутствовавшие в зале обернулись к нему.

– А что касается нашего короля, – продолжал всё так же Клефельд, не обращая никакого внимания на пристальное внимание окружающих на их разговор, вышедший за рамки простого общения между старыми знакомыми, – то не думаю, что ему приятно будет узнать, что его верный сын отдал фрегат в лапы голландской твари. И да будет тебе известно, раз уж зашла о том речь, что с сего дня я служу его величеству до самого гроба! И с тех самых пор, я более не пират, а капер.

С этими словами Саймон поспешил вынуть из кармана своего длинного пальто, кое носили истинные служители монархии, небольшое письмецо, с жирной королевской печатью.

Капитан Фенстер, пробежавшись по нему своими гневными глазами, так и был готов его порвать на мелкие куски, словно выловленную в море треску. В нём чёрным по белому говорилось, что сэр Саймон Клефельд, уже год состоящий у его величества капером, назначается командующим фрегата «Куин Элизабет», отправляющегося на следующий же день, 19 декабря 1781 года, в Северное море для войны с голландской эскадрой под предводительством того же вице-адмирала Зутмана.

К большому облегчению для автора, господа читатели не застанут сцену, которая могла окончиться невесть чем как для Фенстера, так и для его оппонента, поскольку в этот самый момент сзади послышался женский голос, так хорошо знакомый капитану Фенстеру.

– Боже мой, что вы так раскричались, мистер Клефельд!

Перед взорами Беверли и Саймона предстала красивая статная девушка, русоволосая и с глазами цвета алмаза, наполненными тревогой и раздражённостью.

– Прошу у вас прощения в таком случае, мисс Линнуэй, – ласково сказал Саймон, повернувшись к ней и словно забыв о нахождении здесь поблизости Фенстера, – Где же, извольте поинтересоваться, вы всё это время были? Моё терпение не безгранично, как океанские просторы.

– Можно подумать, у вас одного так, – с гордостью ответила девушка, – Общалась с одним человеком, другом мистера Кимберли. Он захотел ближе познакомиться с моими родителями.

Кэролайн. То была она. Ничуть не изменилась. Всё такая же высокомерная. Увидев её, Беверли сам позабыл и о Клефельде, и об их откровенно недружелюбном диалоге.

Он молча подошёл к ней ближе и, слегка поклонившись в знак высокой признательности их встрече, нежно произнёс:

– Мисс Линнуэй! Вы стали ещё более прекрасны собой! А ведь я вас и искал.

На лице Кэролайн отобразилось смешение чувств, совсем не пришедшихся Беверли по нраву и не соответствовавших его ожиданиям: испуг, любопытство и удивление, причём первое явно преобладало над остальными. По её большим, часто моргающим глазам нельзя было сказать, что она была рада видеть капитана, а скорее наоборот: его появление взволновало её.

– Вы ли, мистер Фенстер? – выговорила она.

На неопределённое время воцарилось молчание, прерываемое лишь голосами посторонних гостей, не ведавших о том, что происходило в дальнем углу зала, где и сошлись наши герои.

– Что ж, полагаю, нам следует с вами идти, – объявил вдруг Саймон, желая скорее отвести «свою» даму от капитана Фенстера, – Вы составите мне пару?

Кэролайн, спешно оглядев гостиную, произнесла с решительностью:

– Хорошо. Но перед тем оставьте нас наедине. Я прошу.

Видя её упорство, Саймон, в душе глубоко расстроившись тем, что, потопив сотни фрегатов за всю свою пиратскую биографию, не мог никак взять на абордаж обыкновенную девчонку и завладеть навечно её сердцем, медленно покинул на время их, присоединившись к гостям, уже кончавших застолье и готовившихся вновь под звуки вальса предастся воле музыки любви.

– Вы когда изволили прибыть в Лондон? – начала первой мисс Линнуэй.

– Позавчера, мисс, – с лёгким равнодушием произнёс капитан Фенстер, потеряв ещё одну надежду на понимание в этом сложном мире, где понятия долга и общественного признания равнозначны, и если одно из них не выполняется, то и второе не может существовать в отдельности.

– Я, признаться, многое слышала о ваших морских странствиях, – сообщила ему с грустью Кэролайн, – правда же, что вы были…

– В плену? – капитан помрачнел и совсем лишился всякой веры в светлую будущность, – Был, мисс.

Кэролайн вздохнула, опустив глаза; Беверли сделал то же. Затем они некоторое время смотрели на радостных гостей, на мистера Кимберли, без умолку болтавшего о чём-то значимом для него, на Саймона Клефельда, сидевшего в одиночестве и думавшего какую-то тяжкую думу.

– Я вас искал, Кэролайн. Мне хотелось с вами свидеться и кое о чём поговорить. Я был у ваших родителей сегодня днём, имел честь с ними разговаривать. Мне думалось, вы будете там в надежде застать вас, но мне пришлось ехать из Челси прямо к вам.

Девушка обратила вновь своё милое личико на капитана, не силясь что-либо сказать.

– И… как же вы возвратились на Родину? Сбежали?

Фенстер недовольно хмыкнул, показывая своё нежелание рассказывать о том.

– Если бы, мисс Линнуэй.

Видя, что Кэролайн требует от него полного изъяснения тех обстоятельств, добавил холодно:

– Если бы было так, я не ударил бы в грязь лицом. Но меня всего-то обменяли с другими несчастными пленниками. Так я и оказался тут. Но что, в самом деле, о том толковать. Ни мне нет охоты, ни вам не в радость. Всё равно уж ничего тем не исправить. Лучше поведайте о себе.

Кэролайн уж готова была о чём-то рассказать ему, как тут мистер Кимберли громогласно объявил:

– Леди и джентльмены, прошу вас найти подходящие пары. Господа виолончелисты, будьте готовы!

И вновь суета заполонила всю гостиную, не оставив ни места для размышлений в уединении.

– Простите, мистер Фенстер, но мне пора, – Кэролайн, взглянув ещё раз на прощание ему в глаза, с жалостью и тоской, оставила его, направившись навстречу Саймону, уже поджидавшему её возле окна. Он искоса при том поглядывал на капитана Фенстера, припоминая ему их разговор до того.

«Чтоб подавился, чёртов капер!» – подумал меж тем про себя Беверли, опустошённый внутри после всего произошедшего.

Капитан не теряя времени вышел из гостиной, слыша, как заиграли инструменты, затанцевали гости. Он уж не смотрел и даже не желал смотреть на то, как Кэролайн кружилась вместе с капитаном Клефельдом, обхватившем её за талию.

Порядочно утомившись, Фенстер решил не медлить с возвращением в Куинсферри, где он так хотел скорее закрыться от всего этого опостылевшего ему сухопутного мирка и никогда более не выезжать без надобности ни в Лондон, ни в Челси, ни в Вестминстер.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Где мы узнаем о том, как поживает капитан Фенстер после трёх месяцев вынужденного расставания с Кэролайн Линнуэй, а также (и это самое главное) о том, что сталось с бедной «Куин Элизабет» и её превосходным капитаном.

По прошествию трёх месяцев мысли о Кэролайн стали в голове Беверли постепенно сменяться другими, более для него многозначительными: его место, его призвание теперь перешло в руки человека, которого он возненавидел ещё очень давно. Примечательно, что история их скрытой вражды была столь длительной, что о ней можно было бы рассказать подробнее в отдельности. Но в настоящий момент это не имеет ровным счётом никакого значения в развитии тех событий, что изложены здесь. Так что мы не станем соскакивать с одной палубы на другую, а уделим всё внимание тому времени, когда Беверли Фенстер из капитана превратился в ничтожество (как бы прискорбно бы то не звучало), а его злейший соперник – из ничтожества в капитана. Так уж устроена жизнь, что все регалии предоставляются тем, кто ведёт своё «судно судьбы» против течения, а не в мирном согласии с ним.

Что ж, сей урок Фенстер запомнит на всю свою оставшуюся жизнь, в чём мы в скором времени сами удостоверимся.

Пока что он сидел в своём доме в Куинсферри и, наблюдая за весенним пробуждением природы, мысленно перенёс себя в Северное море, где должен находиться его «Куин Элизабет», его самая настоящая любовь. И когда он воображал, что она неподвластна отныне его голосу, его лицо искажала злость, жажда мести. Простить такое решение военному министерству он не мог. Но понимая, что он обречён, Беверли продолжал лишь сетовать на свою жалкую судьбу.

Дабы отвлечь себя от этих гнетущих мыслей, он, вспомнив какую-то старинную морскую песенку, принялся её напевать вполголоса. Вскоре он и сам не заметил, как задремал. Никому не ведомо, сколь долгим был бы этот сон, если бы не послышавшийся издалека стук колёс и топот конских копыт.

Пробудившись, капитан Фенстер вскочил с уютного креслица и, прибавив шагу, вышел из палисадника. Небольшая тройка остановивилась возле его дома, после чего из неё спешно вышел человек.

– Мистер Фенстер? – осведомился он, – Вы, кажется, заказывали?

– Доброго. Чем могу быть обязан?

Как оказалось, это был курьер, доставивший стопку свежих газет капитану, о которых он едва не забыл.

– Ах, газеты! Давайте-ка. Вот вам, – получив свой заказ, Беверли вручил перевозчику пять шиллингов, и к им ещё прибавил пять – для внеслужебных нужд, как выразился капитан.

– Благодарю, – обрадовался курьер, – Вы очень щедры, мистер Фенстер.

И карета тронулась далее, вниз. Беверли, сев на своё прежнее место, принялся от скуки (ибо делать ему больше было нечего) читать сведения одно за другим. Ничего примечательного вначале он не обнаружил (все рассказывалось о нынешней политики британских властей в колониях, о капитуляции армии Корнуоллиса под Йорктауном, о реформах министерва просвещения в области образования и науки, и несколько строк о погоде.

«Всё одно! Штиль» – порешил было он и готов был уже вновь подчиниться прерванному своему сну, пока не заметил, что одна из газет лежала почему-то на земле, брошенная в одиночестве.

Подняв её и отряхнув, капитан с верой в то, что хоть что-нибудь будет сказано о противостоянии между английскими и голландскими эскадрами, раскрыл газетку и прочитал следующее:

«В ходе крупной битвы у берегов Зеландии между пятью линкорами и одним фрегатом «Куин Элизабет» его величества, и тремя линкорами и двумя фрегатами противника, состоявшейся 21 марта 1782 года, три британских судна были потоплены. Кроме того, с величайшим прискорбием сообщаем (из сведений адмиралтейства), что фрегат «Куин Элизабет», занимавший центральный фланг, получил существенные повреждения артиллерийским обстрелом и был вновь захвачен фрегатом «Посейдон», управляемого уже известным ранее капитаном Артуром ван Виссеном. Причиной столь неожиданного поражения флота сэра Паркера называют недооценку сил противника: речь идёт о французском подкреплении для участия в сражении на стороне голландцев. О судьбе же экипажа «Куин Элизабет» доподлинно неизвестно, но есть веские основания полагать, что капитан Клефельд, возглавивший командование им, остался в живых и пребывает в плену. Почтим память всех тех, кто погиб от пушек ненавистного врага! Да здравствует его величество, король Георг III!”

Капитан Фенстер, отложив вестник в сторону, по привычке своей подпёр голову рукой и принялся барабанить по столу, настукивая мелодию британского гимна «Боже, храни короля!». Несчастная же «Куин», если второй раз её присваивают враги, более того, во главе с тем же ван Виссеном. Видимо, он хотел жестоко отомстить за то, что малышка так легко вернулась в Англию, цела и невредима. Разумеется, он ждал сего часа как манну небесную. И чью сторону занимал здесь капитан Фенстер, он сам не мог объяснить, если бы его спросили о том сказать: по его твёрдому убеждению, ван Виссен – опасный военачальник; страшнее него только разве что пиратская армада под предводительством давно покойного Чёрной Бороды, либо американские повстанцы Вашингтона, изгоняющие британских поселенцев с земельных угодий. Клефельд, как старательно бы он не внушал всем страх, был простым пиратишком, заигравшемся в дипломатические ухищрения, дабы остаться живым и не оказаться в тюрьме или, чего доброго, на виселичной петле.

И даже если бы у капитана был выбор, он бы, приняв покойное выражение лица, объявил бы открыто: «Выбираю Саймона. Он британец, хоть и негодяй». А когда этого выбора попросту нет, поскольку Фенстер ни за что не желал предавать интересы своей великой страны, то тут тем паче; всё однозначно.

Вопрос состоит в том, возьмут ли капитана снова на флот, с его укоренившемся в сознании общества клеймом «пожизненного неудачника».

Пока капитан тщательным образом продумывал зарождавшийся в его уме план, с Лондона возвратился Ллойд. Он по обыкновению был серьёзен и держал в руках деловые бумаги.

– Ох, чую нюхом белой акулы, что тебя, старина, мистер Лоусон прилично загрузил. Опять что-то подписывать надобно?

– Да, отец. Как всегда, – устало ответил Ллойд, подойдя к отцу, – сегодня – обращение в суд, завтра – заявление с прошением.

– Ты мог бы подумать о том, дабы оставить эту работу и уйти в плавание. Нигде более ты не вкусишь плод свободы, как на борту какого-нибудь судна, отправляющегося в дальние страны.

Капитан Фенстер, замечтавшись, что было редкостью для него, закатил глаза наверх, к небу.

– А бюрократия: все эти суды, подай то, подай сё – это, к сожалению, не свобода, а своего рода рабство.

Подобное замечание не могло не задеть Ллойда, непоколебимо стоящего за свою деятельность.

– Вы же сами утверждали, что это – лучшее, что я мог бы делать. А теперь зовёте это принуждением. К тому же, вы, исходя уже из своего личного опыта, отец, можете прийти к выводу, что без бюрократии невозможна даже и та свобода, к которой вас постоянно влечёт.

Здесь капитан сдал ход, понимая, что его неловкий сарказм был принят в штыки.

– Да это я так, Ллойд, от тоски болтаю. Конечно, твоё дело и вклад в него достойны похвалы. Забудь.

Он сам не понимал, о чём говорил, поскольку в сознании его случился огромный переворот, которому позавидовал бы даже сам сорвиголова Тич, будь бы он в живых.

«Не могу же я прозябать тут свои лучшие годы, пусть я и капитан в отставке? Пора бы и взяться за оружие! Писать прошение адмиралу – бессмысленно. Стало быть, отправиться я должен сам. И где же я в таком случае найду судно, экипаж, это ведь немалые затраты. Да и придётся действовать мне втайне от властей, ибо они не захотят узнать о том, что посаженный по сути под домашний арест капитан Фенстер самовольно решился покинуть берега Англии на помощь своему бедному фрегату, претерпевшему столько несчастий на своём веку. И чем, скажите мне на милость, Саймон Клефельд лучше Беверли Фенстера, хе! Язык у него как метла на вахте, и всего-то. Однако ж не это может дать мне возможность восстановить своё честное имя? Пожалуй. Стало быть, не медлить. У меня уж есть одна мыслишка».

И он, следуя этой логике, решил войти в дом и поговорить срочно с Ллойдом, который тем временем сидел за столом и подписывал последнюю бумагу с довольным видом.

– Эй, приятель, можно тебя на пару слов? Дело особой важности.

Обратив рассеянный взгляд к нему, Ллойд убрал бумагу.