обычно за таким приступом следует этап очищения: я трачу весь день на вылизывание квартиры, покупаю все зеленые овощи на свете, отшаркиваю себя в душе до красноты и жжения, выдираю из себя любое напоминание о том, что я половозрелая женщина. черная жижа вновь натягивает на себя кожаный комбинезон, вкусно пахнущий ванильным кремом-баттером для тела из «бодишопа», и затихает до следующего приступа вины (или стыда? а есть ли разница?). самоповреждающее поведение – это всего лишь coping mechanism.

* * *

на следующее утро мама привела меня в салон и читала журналы, пока меня красили в богоугодный цвет.

было совсем неловко, я еще не адаптировалась сама, ничего не знала про очаг выпадения и просто боялась и стеснялась.

– а у меня там еще, знаете, на затылке волосы, эээ, кажется, выпали. наверное, пережгла утюжком.

– хмм. – парикмахерка подняла мое каре, температура моих щек тоже поднялась. – ты не пробовала настойку перца?

– перца?

– да, купи в аптеке, она три копейки стоит. мне очень хорошо помогло.

– угу, попробую.

я смотрела на маму через зеркало. периодически она поднимала на меня взгляд от телефона и легонько, поддерживающе улыбалась. кажется, мы обе уже тогда понимали, что так просто не отделаемся, но делали вид, что всё в порядке. в тот раз вину быстро купировал другой взрослый, мне не пришлось заниматься ей самой. это хорошо, можно расслабиться. черная жижа послушно заползла обратно в меня: она как будто стала чуть меньше. я посмотрела на себя в парикмахерское зеркало – обряд очищения пройден, я благоухала, я больше не тот страдающий комок грязи.

у розового пятнышка кожи на затылке, правда, были другие планы на меня. за пару недель оно разрослось – стало размером с большую пуговицу от пальто, мне пришлось записаться к врачу. так я узнала слово «трихолог».

– это гнездная алопеция, нужно будет просто уколоть кортикостероид, и очаг зарастет, – докторка в клинике всё это так неразборчиво пробормотала, что я не поняла ничего и кивнула. мама после выговаривала мне, что нужно было задавать вопросы и спрашивать, раз ничего не понятно, а я только прикладывала к затылку кубик льда в тканевой салфетке: после уколов всё очень чесалось и болело.

гнездная, или очаговая, алопеция – это аутоиммунное заболевание, при котором волосы выпадают не равномерно по всей поверхности головы, а очагами – «пятнышками» как говорили мы с мамой. этим «пятнышки» мы аккуратно прикрывали неприятное знание о том, что никто из врачей так и не понял, отчего это со мной происходит. я всегда представляла, как в моем мозгу от хорошей жизни и ничегонеделания сходит с ума какой-то конкретный участок и отдает команду: «на хрен волосы». что конкретно мозгу в моих волосах не понравилось, мы так и не выяснили.

врачи объясняли, что аутоиммунные заболевания возникают, когда иммунная система, вместо того чтобы защищать организм, начинает атаковать его клетки. в случае алопеции под удар попадают волосяные фолликулы. это приводит к тому, что волосы перестают расти, но при этом сами фолликулы остаются живыми, что дает шанс на восстановление. хотя точные причины гнездной алопеции неизвестны, считается, что ее развитие может быть связано с генетической предрасположенностью, хроническим стрессом, гормональными изменениями или даже перенесенными инфекциями.

мама, перекопав весь интернет за сутки, старалась меня успокоить, объясняя, что у многих болезнь проходит самостоятельно: волосы возвращаются через несколько месяцев или лет. но я знала, что прогнозы всегда зависят от формы заболевания. у кого-то это один-единственный очаг, у других болезнь прогрессирует до полного облысения головы или даже выпадения волос по всему телу. в моем случае врачи говорили, что процесс может быть непредсказуемым. волосы могли начать расти и снова выпасть, как это часто бывает у тех, чья болезнь затягивается на годы.

я читала истории людей, которые, как и я, потеряли волосы, и знала, что наша общая боль – не только физическая, но и социальная. алопеция – это не только про выпадение волос, это про шок от изменения внешности, про страх, что на тебя будут смотреть, про необходимость постоянно объяснять, почему ты носишь парик или платок. болезнь становится частью тебя, даже если ты не хочешь это признавать.

первый, довольно распространенный метод лечения, который мы опробовали, – это кортикостероиды. их назначают в виде мазей, инъекций или даже таблеток. теоретически они подавляют иммунный ответ организма, останавливая атаку на волосяные фолликулы. но побочек у них так много, что иногда проще смириться с алопецией. каждый раз, когда меня обкалывали дипроспаном (а случалось это за всё время активного лечения раз десять-двенадцать), у меня адски сбоил цикл, месячные то шли по два-три раза в месяц, то не приходили по три. для только-только настроившейся репродуктивной системы это был ад: меня обсыпало прыщами, начинались неполадки с жкт и аппетитом, много тошнило, а настроение скакало вверх-вниз.

я приходила в эту клинику еще раз, через месяц, меня снова обкололи, уже бо́льшим количеством гормонов, но это никак не помогло: пятно на затылке росло – к концу весны у меня практически не было там волос. если в первые месяц-два мне еще не казалось, что это что-то серьезное и продлится долго, то уже в мае я начала сходить с ума. в этой клинике мне не помогало ничего, докторица явно впервые встретила такой клинический случай, и доверия всё это не вызывало. дальше началась карусель врачей длиной в полгода. они менялись чаще, чем я могла привыкнуть к их способу коммуникации.

вторая клиника находилась рядом с битцевским парком, где в 2000‐е орудовал маньяк: я внимательно смотрела в окно такси, пытаясь разглядеть что-то особенное и страшное внутри – как по дорожкам шатается кто-то пьяный, услышать какой-то крик или увидеть резкое движение, хоть что-то, что выдавало бы в парке «битцевсковость». парк был бесцветным, серым, а дурацкая арка на входе выдавала его отвратительную «лужковскость». я смотрела на этот парк и думала, что ничего хорошего меня сегодня не ждет.

не знаю, как и где мама нашла эту клинику, помню завороженно-возбужденного врача средних лет, который в теплом свете ламп казался старее, чем он есть. помню, что он активно взмахивал руками, пытаясь скорее продать лечение. мне он не понравился, я инстинктивно не хотела делать ничего, что он мне предлагал, но мама, кажется, была готова цепляться за всё, а я тогда не доверяла своим чувствам и инстинктам, поэтому безропотно последовала за медсестрой. нас отвели в большую комнату, разделенную на кабинки: у нас в школе был лингафон – это такой кабинет для иностранных языков, где каждый сидел в маленькой кабиночке, отгороженной от остальных с трех сторон, с наушниками и стационарным компьютером. вроде как такие кабинеты стали популярны в богатых школах в 90‐е: почему-то кто-то выдумал, что так удобнее учить язык. мы кабинетом совсем не пользовались по назначению: число учеников в классах, даже разделенных на группы, превышало количество кабинок. зато там чувствовалась атмосфера тайны, нам казалось, что мы разведчики, слушающие вражеские радиосообщения. каждая кабиночка в лингафоне была из дсп рыже-коричневого цвета, лаковой и немножко советской. кабинки в клинике оказались ровно такими же – меня посадили в одну из них, заставили снять шарф, намотанный на голову, намазали чем-то жгучим кожу и надели греющий прибор. маму усадили на табуретку недалеко от меня. через две кабинки от меня сидел мужчина с огромной лысиной на темени. меня трясло от того, что он может увидеть, что у меня выпадают волосы, а все вокруг относились к этому как к чему-то нормальному. мне казалось, что я на гинекологическом кресле, а в кабинет зашла группа интернов. мама прикрыла мне плечи своим кашемировым шарфом, но на голове уже пекло так, что я быстро сбросила его. всё чесалось, жглось, болело, нервные окончания вопили о том, что так быть не должно и надо это закончить, но я отсидела нужные двадцать минут. надеть шарф и опустить волосы на затылок после было пыткой: нежная шелковая ткань кололась так, что я старалась не двигать шеей, лишь бы кожа не терлась лишний раз ни обо что. всю ночь я промучилась, а на утро вся подушка была в крови от корост.

еще один из самых распространенных методов лечения алопеции – стимуляция очага через повреждение кожного покрова. обычно врачи пытаются какими-нибудь перцами и кислотами вызвать контактный дерматит, чтобы спровоцировать иммунитет заняться реальным воспалительным процессом. когда воспаление проходит, иммунитет «забывает», что он атаковал волосяные фолликулы в этом месте и дает волосам вырасти обратно. я даже читала, что некоторые шрамируют голову, снимая верхний тонкий слой клеток. делать это надо аккуратно и не сплошным полотном: когда шрам заживает, на рубцовой ткани волосы уже не вырастут, но вокруг, по идее, должны.

в общем, в моем случае атопический дерматит случился, а нужный эффект от него – нет. если нужным эффектом не были четыре дня без сна.

третья клиника находилась тоже где-то в жопе мира, записываться в нее надо было за полтора месяца и только через знакомых, первичный прием у главврача стоил десять тысяч рублей (в 2016 году!). я сопротивлялась, но мама уже перевела мне деньги. всю дорогу до клиники я думала о том, что на эти деньги можно было пить пиво месяца три в новом крафтовом баре на пятницкой. главврач ворвался в кабинет на две минуты, быстро раскидался по нему списком научных терминов и латиницей и исчез в никуда, оставив меня на попечение врача поменьше и понезначительнее. он не поднимал на меня взгляда и как будто даже не заметил, что приходил другой врач. было ощущение, что это четко отрепетированная провинциальная постановка, в которой играют два актера: один думает, что он невероятный талант, а второй вообще-то лучше бы в баньке с мужиками посидел. когда яркое облако себялюбия в белом халате покинуло кабинет, мы с серым облаком посредственности продолжили диалог.

– как и сказал виталий александрович, это типичный случай гнездной алопеции, не переживайте. она быстро лечится кортикостероидными препаратами и исключением любого стресса.

– у меня нет никакого стресса в жизни, кроме выпадения волос.

– вы же говорили, что учитесь в университете? – он встрепенулся. я пошла не по сценарию.

– ну да.

– ну, девушка, конечно, это стресс. сессии, экзамены.

– я закрываю всё автоматами и не хожу на экзамены.

– значит, вы много времени уделяете учебе и мало отдыху, – он настаивал.

– я достаточно отдыхаю. и кортикостероиды мне уже кололи, они не помогли.

– ну что вам кололи?

– дипроспан.

– в какой дозировке?

– в разных, я не помню.

– ну, девушка, ну как мы должны вас лечить, если вы не помните дозировки. еще раз: исключить стресс – это первое, что вы должны сделать…

в какой-то момент я просто выключилась из диалога, кивая и не вслушиваясь. покорно заплатила десять тысяч рублей и выкинула назначения в мусорку вместе с бахилами.

я стояла у клиники, докуривая сигарету, вперившись взглядом в асфальт под ногами. кажется, тогда у нас на факультете было модно курить «мальборо голд», я тоже его курила. приходилось плотно заматывать голову огромным шерстяным шарфом, чтобы не провонять табаком волосы: они быстро впитывали запахи, а мыть их часто было нельзя: во-первых, чтобы мази как можно дольше оставались на коже головы, во-вторых, чем чаще я мыла голову, тем активнее я снимала с себя пачки волос.

я стряхнула пепел в лужу, и он громко зашипел в грязной воде. надо было ехать домой и что-то со всем этим делать.