Глава 2

Комната постепенно проступала из полумрака, словно старая фотография, проявляющаяся в растворе. Через какое-то время я могла полноценно рассмотреть высокие потолки с лепниной, хранящей следы былого великолепия, тяжелые бархатные портьеры цвета спелой сливы, приглушающие дневной свет.

Массивная кровать красного дерева с витыми столбиками, на которой я лежала, занимала центральное место. Справа от неё туалетный столик с помутневшим зеркалом, завешенным тонкой тканью. Слева – камин с мраморной облицовкой, сейчас холодный и пустой. В углу комнаты примостился старинный секретер. Его откидная крышка была слегка приоткрыта, обнажая множество маленьких ящичков.

На стенах, обитых выцветшим шёлком, висели потемневшие от времени портреты в тяжелых рамах. Лица на них были мне незнакомы, и, порывшись в памяти, я поняла, что та не собиралась подсказывать их имена.

Большое венецианское окно выходило в сад: я могла различить кроны деревьев, качающиеся на ветру. У окна был широкий подоконник с мягкой обивкой – идеальное место для чтения или размышлений. На нем лежало несколько книг в кожаных переплётах и забытая вышивка.

Воздух в комнате был пропитан запахами трав и мазей: свидетельство неустанной заботы Марфы. На прикроватном столике теснились склянки и баночки с притираниями, рядом – недопитый отвар в фарфоровой чашке.

Первая попытка встать оказалась мучительной. Кожа натягивалась при каждом движении, словно слишком тесная одежда. Марфа поддерживала меня под локоть, пока я, цепляясь за столбик кровати, пыталась сохранить равновесие на дрожащих ногах.

– Тихонько, барышня, тихонько, – приговаривала она, помогая мне сделать первый неуверенный шаг.

До кресла у окна было всего несколько шагов, но они показались бесконечным путешествием. Каждое движение отзывалось болью в обожжённом теле. Каждый шаг требовал невероятных усилий. Но я упрямо двигалась вперед, закусив губу. Когда я, наконец, опустилась в кресло, пот градом катился по лицу.

Марфа бережно укутала мои ноги пледом и отступила на шаг, внимательно наблюдая. День за днем я увеличивала дистанцию. От кресла до камина. От камина до двери. Каждый раз немного дальше, немного увереннее. Марфа неотступно следовала за мной, готовая поддержать в любой момент.

Через неделю я впервые вышла в коридор. Длинная анфилада комнат простиралась передо мной, манящая и пугающая одновременно. Старые портреты на стенах словно следили за каждым моим шагом: безмолвные свидетели моего медленного возвращения к жизни.

– Марфа, – начала я однажды, когда мы сидели у окна, и она расчесывала мои отросшие волосы цвета пшеницы, – расскажи мне… расскажи о том, какой я была. До пожара, – осторожно попросила я, боясь, что женщина испугается, а хуже того, поймёт, что перед ней вовсе не любимая Верочка.

Старая служанка замерла на мгновение. Её руки с гребнем застыли в воздухе. Она внимательно посмотрела в моё отражение в зеркале, словно пыталась прочесть что-то в глазах.

– Барышня, вы что же… не помните?

– Я… всё как в тумане, Марфа. Лица, имена – всё ускользает. Иногда мне кажется, что я помню что-то, но потом… потом все рассыпается, как карточный домик, – смотреть в глаза этой женщины было невыносимо: во-первых, я чувствовала вину, а во-вторых, было что-то в её взгляде…

Марфа обошла кресло и встала передо мной, вглядываясь в моё лицо с тревогой и состраданием. Я думала только об одном: лишь бы Марфа не отвернулась от меня, лишь бы не оставила здесь одну.

И тут вдруг поняла, что нравится она мне не только потому, что ухаживает за мной, что носится с припарками, водит, как младенца, совершающего свои первые шаги.

В Марфе была какая-то сила. Нет, не от физической силы. Она хоть и была высокой, статной, но с трудом поднимала меня с постели в первые дни. В ней был стержень.

Я не могла жаловаться на отсутствие такого же у меня, но её стержень по сравнению с моим был как гриф от штанги и зубочистка!

Марфа всегда была одета одинаково: длинные юбки, заправленные под пояс сорочки, платок на голове назад узлом. Только единожды я увидела её без него. Она думала, что я сплю, и поправляла тугую косу, свёрнутую в калач на голове.

Говорила Марфа негромко, но чётко, в отличие от второй пожилой женщины, которую я идентифицировала как лекарку. Каждое слово Марфы было весомо, значимо. Не льстит, но и не придирается.

– Вы были… вы… дочь профессора Николая Павловича. Он занимался какими-то научными опытами здесь, в усадьбе. Вы помогали ему в лаборатории. А потом случился тот страшный пожар… – лишь чётки из тёмных деревянных бусин выдавали её нервное состояние. Она держала их в руках постоянно, за исключением моментов, когда занималась мной. Тогда она скоро бросала их в карман юбки.

Я жадно ловила каждое слово, пытаясь нащупать связь с этой незнакомой жизнью, которая должна была стать моей.

– А мама? У меня была мама? – поняв, что губы начинают сохнуть, а лицо как будто ещё сильнее стягивается от ожога, осторожно спросила я и облизала губы.

Марфа заметила это и, похоже, с облегчением отвернулась от зеркала, чтобы пройти к столу и взять кружку с отваром для меня.

– Матушка ваша, Елена Сергеевна, померла, когда вы совсем малышкой были. Я вас с тех пор и растила…

– Спасибо тебе, Марфа, спасибо, что не оставила меня. Ни тогда, ни сейчас, – прошептала я, глядя на быстро движущиеся четки в руках Марфы в отражении.

– У нас… у каждого судьба своя, Верочка. И её никак не отменить, не переменить. Теперь вот так жить надо. Как есть. Иначе какой тогда смысл жизни и твоих родителей, и мой? Понимаешь, о чем я? – её тихий, вкрадчивый, полный надежды на хороший исход голос словно окутывал меня, пеленал в тёплое одеяло, уносил туда, где всё обязательно закончится, как в сказке… «Жили они долго и счастливо.».

– Понимаю и ни за что не подведу, Марфа, – ответила я.

После этого Марфа перестала спать в кресле рядом со мной. Неужели она думала, что я соберусь покончить с собой?

А ещё я поняла, что никогда не забуду момент, когда эта женщина, называвшая раньше барышней, назвала меня Верочкой. Наверное, в ней тоже что-то изменилось.

Глава 3

Первый шаг утром давался с огромным трудом. Марфа поддерживала меня под локоть, пока я медленно продвигалась к массивной дубовой лестнице. Каждая ступенька требовала усилий, но я упрямо спускалась, цепляясь за резные перила.

Особняк постепенно раскрывался передо мной: просторный холл с мраморным полом, тяжёлые портьеры, картины в золочёных рамах, старинные часы, мерно отсчитывающие время.

– Осторожнее, барышня, – приговаривала Марфа, когда мы, наконец, вышли через парадную дверь в сад.

Воздух был напоён ароматом цветущих лип и свежескошенной травы. Я жадно вдыхала его, чувствуя, как кружится голова от непривычных ощущений.

Марфа повела меня по гравийной дорожке, петляющей между клумбами. Вдалеке за цветущими яблонями виднелось небольшое строение. Точнее то, что от него осталось. Почерневшие стены, провалившаяся крыша, разбитые окна…

– Это была лаборатория, – тихо произнесла Марфа, заметив мой взгляд.

– Отца? – напомнила я о своей амнезии.

– Его, его, – с горечью в голосе ответила Марфа. Я почувствовала, как задрожала её рука, на которую я опиралась.

Было что-то ещё, о чем я вряд ли узнаю. Была какая-то тайна у этой Марфы, и я надеялась только на одно: что она не является участницей поджога. Могла, конечно, за большие деньги. Кто знает, чего он там изучал. И вообще… где мы находимся? Какой год? Эти вопросы мучили меня ежедневно, но задавать их я пока боялась: одно дело частично не помнить о себе и своей семье, а совсем другое – не знать, где ты и какой год.

Такого вопроса, на мой взгляд, у человека возникать не должно в принципе.

– Он был известным химиком, создавал новые лекарства. Весь уезд к нему обращался. А в той комнате… – она указала на завалившуюся до фундамента крышу левой части постройки, – хранил свои самые важные записи и препараты. Говорил, что близок к какому-то важному открытию… Ну, ты вспомнишь всё со временем. Ведь с ним проводила всё время, всё знала! – с надеждой произнесла Марфа, и я засомневалась, что она как-то причастна к пожару.

Или же она использует в полном объёме актёрское мастерство, которым щедро одарены обманщики!

Я смотрела на обугленные стены, пытаясь уловить хоть какой-то отголосок воспоминаний, но память молчала.

Вдалеке, за живой изгородью виднелась крыша соседского особняка. Белого, с колоннами и широкой террасой.

– А это усадьба Строговых, – продолжала Марфа, проследив за моим взглядом. – Александр Николаевич – старый друг вашего батюшки. У них тоже беда приключилась недавно: в мастерской пожар случился…

– Тоже? Как давно? – уточнила я и посмотрела на Марфу внимательно: должна же она была хоть где-то проколоться, если и правда замешана во всём.

Странным казалось и то, что в доме мы были одни. Холодок пробежал по спине. Но мысли моментально остудила вставшая перед глазами картина. В первые дни Марфа только и делала, что боролась за мою жизнь.

– Нечистое дело – два пожара за такой короткий срок… А ведь раньше такого никогда не бывало. Три месяца назад, тоже ночью… Заполыхала мастерская. Да она у них и расположена рядом с домом. Чудом всё не погорело, – поняв, наверное, что я напряглась или услышав в моем вопросе нотку недоверия, ответила Марфа.

Я вздрогнула. Что-то в этих словах зацепило меня, словно тонкая игла кольнула в сознание. Но образ, мелькнувший на краю памяти, тут же растаял, оставив после себя лишь смутное беспокойство.

За аккуратно подстриженными кустами сирени возвышался особняк Строговых – воплощение провинциального дворянского величия. Двухэтажное здание в классическом стиле, выкрашенное в светлые тона, высокий цоколь, изящные колонны.

Шесть белоснежных колонн поддерживали треугольный фронтон, украшенный лепниной с растительным орнаментом. Широкая мраморная лестница вела к парадному входу. Второй этаж опоясывал балкон с чугунным ажурным ограждением, на который из глубин дома выходили двери. По углам здания – четыре небольшие башенки, увенчанные медными флюгерами в виде геральдических львов. Явно не бедствуют…

Обернувшись посмотрела на дом, в котором жила. Да уж, разительные отличия не просто были заметны, они кидались в глаза! Мой дом раза в три был меньше! А ведь я, находясь внутри, считала, что это дворец самой Императрицы, не меньше. Даже пару минут обдумывала, что будет, коли окажусь этой самой императрицей!

Я поймала себя на том, что чувствую здесь себя чужестранкой. Да, говорят на моём языке, еда того же вкуса, что и дома, и даже этот особняк не кажется мне заморским. Но было что-то… словно сошла с самолёта в другой стране.

– Смотрите, барышня, – прошептала Марфа, легонько касаясь моего локтя. В нескольких шагах от нас, у калитки, ведущей к особняку Строговых, стоял высокий мужчина в темном сюртуке. Заметив наш взгляд, он снял цилиндр и отвесил церемонный поклон. Что-то смутно знакомое мелькнуло в его силуэте, но память снова подвела меня, оставив лишь неясное беспокойство.

Я как-то автоматом тоже поклонилась, но не стала задерживать на нем взгляд и отвернулась.

– Ну же, девочка моя. Нужно привыкать, нужно жить с этим дальше. Если не вспомнишь того, что знаешь, тебе придётся… – Марфа, наверное, заметив, как скоро я отвернулась, приняла это за мой страх. За некое беспокойство, что кто-то увидит моё новое лицо.

– Что? – только через минуту до меня дошло, что Марфа сказала перед тем, как осеклась.