Глава третья
Пру созывает соседок

В те дни у семьи покойного до самых похорон не было времени предаваться скорби. Столько дел и хлопот – знай успевай поворачиваться! Для начала всем нужно ведь одеться в траур, а траур нужно из чего-то сшить. Хорошо, если незадолго до беды в доме побывал ткач, а если нет, тогда надо самим спешно соткать полотно и окрасить его в черный цвет. Мы давненько не звали к себе ткача, и полотна у нас оставалось совсем ничего. Мама велела Гедеону съездить за старым ткачом, который жил в Лаллингфорде, возле гор, и ходил по домам работать поденно или понедельно. Гедеон оседлал Бендиго, отцовского коня, и взял отцовский хлыст, загадочно ухмыльнувшись. Он отправился в путь, а мы с мамой принялись печь. Накормить предстояло не только ткача, но и всех женщин, которых мы собирались созвать на подмогу, чтобы сшить все необходимое для похорон. Работают соседки задаром, таков обычай, но хозяевам полагается их кормить.

Вечером нам было одиноко без Гедеона. Он должен был заночевать в Лаллингфорде, но, по счастью, задержался там не надолго и на следующий день явился пораньше: сквозь жужжание прялки я услыхала стук копыт по булыжнику во дворе. Мы трудились не покладая рук, чтобы спрясть побольше к приезду старика. Он прибыл вслед за Гедеоном на большой, белой и ужасно костлявой лошади, и я вспомнила про всадника на белом коне из Библии^[10]. Ох и старый же был этот ткач из Лаллингфорда! Ковылял вокруг станка вприскочку, точно сорока, а сам то и дело поглядывал на челнок – ну чисто сорока, которая глаз не спускает с блестящей вещицы. Еду я носила ему на чердак, где он работал, – ткач не желал зря терять время и спускаться к столу. Хорошо, что яблок на чердаке уже не осталось, и старик мог ковылять без помех.

– А ты, Пру, займись приглашениями – надо разнести письма всем, кто придет и поможет нам с шитьем, – велела мне мама.

– Можно, я отнесу письмо Джансис?

– Нет. Мы не будем тратиться на письмо для Джансис. Но пусть придет, если хочет, пожалуйста!

– Я сбегаю скажу ей. Она шьет хорошо, аккуратно.

– Но все же не так хорошо, как ты, моя девочка. Чего-чего, а этого у тебя не отнять: шовчик ровнехонький, стежок к стежку.

Я убежала, страшно довольная похвалой: мне редко говорили что-то приятное. У озера я повстречала Гедеона.

– Созываешь соседок? – угадал он.

– Ага.

– Джансис тоже позовешь?

– Ага.

– Когда пойдешь к ним, попроси Бегилди дать нам на похороны белых волов, ладно?

– Отвезти отца?

– Ну да. Как схороним его, нам с тобой нужно будет кое-что обговорить. На будущее. Тут есть о чем подумать. Взять хоть эти письма соседям. Могла бы сама написать их, целую крону сберегли бы.

Я удивилась, к чему этот разговор, знает же, что я не умею писать, но промолчала: сам растолкует, когда захочет, но не раньше, такой человек. Никто не подумал бы, что ему всего семнадцать. По тому, как он говорил – четко, быстро, не повышая голоса, – моему брату можно было дать все двадцать пять.

Когда я пришла в Плаш, Джансис сидела в саду за прялкой. Она сказала, что одолжит нам волов – они ведь по праву принадлежали ей, она получила их в подарок от своей бабки, только ни тогда, ни потом у нее не было сил править воловьей упряжкой или пахать на волах (как я стала вскоре пахать). Одалживая их на престольные праздники, она неплохо зарабатывала себе «на булавки», если Бегилди не успевал прикарманить ее денежки. Белые волы, если их хорошенько отмыть и украсить цветами и лентами, выглядят очень красиво.

Я зашла к ним в дом известить Бегилди.

– У нас умер отец, мистер Бегилди, – сказала я.

– Так-так! И что мне с того, душенька?

Странный был человек, этот Бегилди, всегда был очень странный.

– Лучше скажи мне о том, чего я не знаю, дитя.

– А вы разве знали?

– Да уж знал, знал я, что отец твой покойник. Недаром в минувшее воскресенье он пролетел тут под вечер с порывом ветра и крикнул мне слабым таким, но ехидным голосом: «Ты должен мне крону, Бегилди!» Расскажи мне что-нибудь поновее, девочка… что-нибудь необычное, интересное. Вот если бы ты, к примеру, сказала, что нынче, в июньский день, с деревьев облетают листья и у меня в саду поспела тернослива; или что озеро наше вдруг высохло все; или что у людей пропала охота мучить любимых; или что Джансис перестала смотреть на свое отражение в Плаше – вот это была бы новость! А про отца твоего слушать скучно. Он никогда мне не нравился.

Бегилди взял молоточек и начал стучать им по кремнёвым пластинам, висевшим рядком перед ним, словно бы ворожил с помощью звуков. У каждого камня был свой голос, и Бегилди знал все голоса наизусть, как пастух знает своих овец. Всякий раз, когда разговор его не устраивал, он принимался выстукивать какую-нибудь одному ему известную мелодию.

– Я пришла спросить, не дадите ли вы своих волов нам на похороны. Джансис разрешает.

– Вам придется заплатить.

– Сколько, мистер?

– Столько же, сколько платят, когда берут их на праздник, – по пенни за каждого. Поди, и соседок хотите созвать на шитье? И письма уже написали? Кому ж заплатила за них твоя мама?

– Их написал для нас пастор, а мама опустила крону в ящик для пожертвований.

– Неслыханно! Можно ли так швыряться деньгами! Я за половину этой цены написал бы куда как красивее. Я всякий шрифт знаю, хоть крупный, хоть мелкий, хоть прописными выведу буквами, хоть печатными, хоть черными чернилами, хоть красными. А пастор только и умеет проповеди строчить одним шрифтом, да и тот кургузый.

– Я хотела бы сама уметь писать, мистер Бегилди.

– Что? Ты? – Он засмеялся; смех у него был особенный – тихий, легкий, словно вылетал из верхушки его головы. – Это не детское дело.

Но я уже размечталась о том, как славно было бы сидеть в уголке у очага и самой писать и пригласительные, и любовные письма, и векселя… или даже стих для надгробия; самой выводить буквы – круглые или квадратные, маленькие или большие, красные или черные, а то и такие, какими пишут проповеди, смотря по настроению. И если кто-нибудь вроде Джансис разозлит меня своей миловидностью, я могла бы в отместку писать ее письма корявым почерком – и ни одной красной буковки! Но я понимала, что это нехорошие мысли, ведь бедняжка Джансис неповинна в своей красоте.

Потом Бегилди уехал спасать от болезни пшеницу у какого-то старика, и мы с Джансис стали играть в жениха и невесту, но Джансис сказала, что я никуда не гожусь и у Гедеона получилось бы намного лучше.