Давайте жить дружно!

– Леопольд! Выходи!

Камень, размером с кулак, со свистом пролетел в оконную раму. Старый бродяга Леопольд сидел прямо под подоконником, прикрывал голову грязными руками и дрожал всем телом. В его ногах пищал от страха маленький котенок. Он боялся. Боялся и Леопольд.

Следующего камня не последовало. Собрав всю волю в кулак, бродяга осторожно высунул лохматую голову в окно.

– Р-ребята, д-давайте жить д-д-дружно! – заикаясь, произнес он, поднимая руки над головой, тем самым демонстрируя готовность сдаться.

– Никогда!

Кусок кирпича влетел в голову Леопольда аккурат над правым глазом. Мужчина взвыл от боли. Улица вторила ему злобным детским смехом.

Дмитрий и Матвей, которых все звали Митя и Мотя, были детьми местных купцов. Мальчики быстро спелись в своих хулиганских, а порой даже садистских выходках: то птицу раненую до смерти замучают, то собаку накормят хлебом с гвоздями, то кошку, пойманную в мешок, сбросят в реку. Леопольд имел глупость сделать им замечание, после чего дети резко переключились на него. Но мужчина не жаловался.

Леопольд пригнулся и, убрав котенка за пазуху, быстро прокрался в угол. Град камней застучал по полу заброшенного дома с новой силой. Мужчина вжался в стену, повернувшись спиной к окнам и опустил котенка на пол.

– С-сейчас, малыш. Т-ты голодный, н-наверное… – ласково проговорил он. – Не с-серчай на них, они н-ничего еще не п-п-понимают. С-сейчас, мой м-милый…

Один из камней попал в спину Леопольда, но он лишь сильнее сжал зубы. Голова его гудела, а кровь, сочащаяся из раны, застилала глаза, но он продолжал судорожно рыться в складках одежды, пока не выудил мятую желтоватую коробку. Мужчина поднес ее к уху и потряс. Меньше четверти осталось: остальное пролилось, когда он, выхватив котенка, дал деру, – но малышу хватит, а он и поголодать может. Чай, обычное дело.

Мужчина налил в ладонь молока и аккуратно макнул мордочку котенка в него. Тот тут же жадно залакал, впиваясь маленькими коготками в пальцы и урча.

Детские голоса удалялись: видимо, пришло время ужина. Леопольд подлил в ладонь еще молока и устроился поудобнее.

– Ничего, малыш, прорвемся, – произнес он, аккуратно гладя котенка по выступающим позвонкам спинки. – Где наша не пропадала.

* * *

Митя и Мотя на ходу возбужденно обсуждали кто, сколько раз и куда попал по вонючке Леопольду. Остальные ребята, боясь сгущающихся сумерек, уже разбежались по домам, но эти двое никуда не спешили. Темнота была их напарником по шалостям, прикрывающим и подсказывающим сценарии новых игр.

Оба мальчика свернули в неосвещенный узкий переулок, желая срезать путь к дому. Этой дорогой они ходили сотни раз. Потому и не ожидали острой боли в затылках от двух точных ударов. В один миг полумрак переулка сгустится в непроглядную тьму.

* * *

– Мить, Мить! Вставай, Мить! Вставай!

Дмитрий с трудом разомкнул тяжелые веки. Слипшиеся от крови ресницы поддавались неохотно, частично вырываясь с корнем. Мальчик поморщился одновременно от боли и отвращения: в воздухе повисла мерзкая смесь запахов мочи, плесени, гнили и еще чего-то, смутно знакомого.

Зареванный Мотя крепко сжимал его, дрожа всем телом. Митя оттолкнул друга: его штаны были мокрыми.

– Я думал, что ты уже все, уме-е-ер! – ревел Мотя, растирая по грязному лицу влажные дорожки.

– С чего бы…

Митя осекся и впервые осмотрелся.

Скрипучий пол. Глухие деревянные стены без окон. Единственная свеча тускло догорала на столе, и в ее свете Митя увидел, что у сидящего напротив друга течет кровь по лицу. Он ощупал свою голову там, где болело, и поднес ладонь к глазам. Тоже кровь.

– Где мы? – спросил он.

– Я не знаю. Помню только переулок, резкую боль… и все.

– Я тоже, – неохотно признал Митя. – Надо думать, как выбираться…

Тут единственная дверь в комнате открылась, и оба мальчика застыли от ужаса. На пороге стоял высокий мужчина в оборванной, грязной одежде. Лицо его закрывала грубая маска из мешковины с двумя неровными ушами и вышитой кошачьей мордой. В глазные прорези прямо на них смотрели желтые глаза, и каждый из мальчиков мог в тот момент поклясться, что зрачки у них были вертикальными.

– Л-Леопольд? – выдавил из себя Митя первое, что пришло в голову.

Незнакомец склонил голову на бок.

– Ребята… – раздался из-под маски мурчащий бас. – Давайте жить дружно!

В руке у него что-то блеснуло – и позади Мити, рефлекторно уклонившегося, с треском вошел в стену нож. На щеке мальчика расцвел глубокий порез. Митя с ужасом осознал, что метили ему в голову. Предательски теплая струя мочи потекла вниз по штанам.

Незнакомец шагнул вглубь комнаты. Мальчики с визгом рванули наружу, в темный коридор. Бежать, бежать и не оборачиваться!

Жуткий смех бил им в спины, подстёгивая.

– Бегите, мышата, бегите! Кошка вас все равно учует и разделает!

Митя пулей заскочил в первую попавшуюся комнату и, не дожидаясь Моти, захлопнул дверь. Он быстро провернул встроенный в ручку ржавый замок, а затем, для надежности, подставил стоящий рядом дряхлый стул.

– Впусти!

С обратной стороны двери с отчаянным ревом рвался внутрь Мотя. К нему неторопливо приближались тяжелые шаги.

– Я иду и пою обо всем хорошем,

И улыбку свою я дарю прохожим, – напевал голос преследователя.

Мотя принялся ломиться с новой силой, умоляя друга открыть дверь. Митя, дрожа, отступил на шаг. Только сейчас он почувствовал ужасную вонь, и его вырвало. Но расслабляться было некогда, нужно было укрепить хлипкую баррикаду. Даже если страшно оторвать взгляд от двери хотя бы на миг. Митя досчитал до трех и резко обернулся.

– Если в сердце чужом не найду ответа,

Неприятность эту мы переживем.

Мотя истошно заорал. Чавкающий звук входящего в плоть ножа. И снова, и снова.

Митя же с широко открытым ртом замер, не замечая ничего вокруг. В глубине комнаты, прямо под потолком, подвешенные на крюки, словно свиньи в мясной лавке, висели дети. Несколько десятков детей. Некоторых из них Митя смутно узнавал, других видел впервые, но большую часть не мог разглядеть из-за явных признаков разложения, искажающих черты до неузнаваемости. А за ними, на другой стороне темной комнаты, зияла отчаяньем приоткрытая дверь.

Звуки шагов в коридоре возобновились и прежде, чем Митя понял, что ему нужно бежать, в проеме появилась ушастая фигура незнакомца. На одежде, руках и кошачьей маске расплылись темные пятна крови. В одной руке он сжимал большой нож для разделки мяса, в другой – небрежно схваченную за волосы голову Моти.

– Между прочим, это мы переживем.

* * *

Леопольд сидел в заброшенном доме на прохудившемся матрасе и блаженно улыбался, поглаживая подросшего молодого кота. Он назвал его Везунчиком. Рядом, тихо мурча, лежали еще пять кошек, и каждую из них мужчина периодически мягко трепал. Голова его была перевязана пожелтевшим бинтом.

Раздались тяжелые шаги в коридоре. Масляная лампа наполнила комнату мягким светом.

– Д-добрый вечер, о-офицер… – Леопольд замялся, вспоминая фамилию.

– Прайс, – подсказал высокий мужчина в форме, опуская сумку прямо на пол, – но можете звать меня просто Ричард.

– И-извините, Б-бога ради, п-п-просто вы же н-недавно в г-городе, вот я и н-не усп-пел…

– Прекратите извиняться, Леопольд. Я принес еду. И свежие бинты.

Леопольд хотел было подняться, но офицер жестом остановил его.

– Не надо, разбудите кошек, – пробасил он, а затем подошел сам и пожал слегка дрожащую руку бродяги.

– С-спасибо вам, п-правда, огромное с-спасибо. Если б-бы вы тогда не п-п-патрулировали этот район, то я бы, н-наверное, умер бы з-здесь две нед-дели н-назад.

– Не преувеличивайте. Я не мог оставить в беде человека, который так самоотверженно заботится о кошках.

– В-вы тоже их любите? – спросил Леопольд с улыбкой.

– Безумно. У меня самого их три.

– А что с п-пропавшими детьми?

– Ищем. До сих пор никаких зацепок.

Леопольд тяжело вздохнул и покачал головой.

– Б-бедные д-дети. Что же с-с ними п-приключилось? Н-надеюсь, они н-найдутся.

Офицер широко улыбнулся.

– Не переживайте, Леопольд. Неприятность эту мы переживем. Я найду мышат. Обещаю.

Ксения Кондрашова

В тумане

Время подходило к одиннадцати. Василий нанес последние мазки на рисунок и спустился со стремянки. Та угрожающе скрипнула. Подошва наткнулась на что-то мелкое. Василий поднял болтик и рядом ещё два. Это от лестницы. Хорошо, что он заметил сейчас. И хорошо, что к этому моменту он завершил работу. А то всё могло бы закончиться печально.

Он отставил ступеньки и окинул взглядом работу: дикие тропические деревья и кусты расцвели по большому залу. Разноцветные попугаи, жёлтые орхидеи. А неубранные ведро с грязной водой и испачканный, как в болотной тине, фартук контрастировали с этой красотой неприглядной изнанкой мира.

Художник посмотрел на свои разноцветные руки. С глаз долой – из сердца вон!

Василий вышел на тёмную террасу и сел на каменные ступени. Уже два месяца он работал здесь, в пустом доме. Закрытый посёлок без людей. Курьеры изредка привозили еду. Рабочие расставили мебель и уехали, прежде чем он кого-то застал. Не первый раз.

На глаза попался красивый оранжево-коричневый лист. Василий поднял его, и тот рассыпался. Он как-то и не сразу заметил, что бабочек давно нет, не видно комаров и муравьёв. Обессилевшие тельца уснувших шершней рассыпались по земле и садовым дорожкам, а тишина задушила голоса местных птиц. На порог дома пришла тёмная осень.

Василий уложил поглубже в карман мессенджер, весь смысл которого перечеркнуло: «Нет сети». Положил руки на колени и утробно замычал мелодию из глубин памяти, чтобы не одолела тишина. Впереди только чёрная лесная стена. И туман.

В таких лесах должны водиться светлячки. А может, лоси и ежики. Они не обитают там, где живут люди, но всё же.

– По ту сторону всегда кто-то есть, просто люди не привыкли с этим считаться. Как не привыкли считаться с самими собой, – услышал Василий. Взял прут и потыкал им в кочку с жухлой травой.

– А что считать? Вот трава, вот земля, я. Был маленьким, стал большим. Выполнил заказ один, второй и вернусь обратно к началу. Как всё до меня, так и всё после, – ответил он и отложил прут.

Кочка пошевелилась:

– И ты продолжаешь бродить вот так, впустую?

– А чего ловить? Слава – суета. Ресурсы временны. От любви приходишь к одиночеству. А после любой жажды ценишь только покой.

Василий почувствовал, что мрамор, на котором он сидел, стал совсем холодным, и поднялся. Где-то внизу, в молочной пелене, его пальцы сжала маленькая лапка и потянула за собой. Но он не пошёл.

– Почему? Ты же пропадёшь в тумане!

– Понимаешь, я не смогу вернуться туда, откуда пришёл. Этого мира уже нет. Тот мир, куда я попаду, ненавистен мне, он не жалеет людей. Там тирания и абсурд сильнее здравого смысла. Я давно блуждаю и не нашёл там себе места. Я покинул дом и согласился на этот заказ только затем, чтобы уйти.

– Может, просто у тебя нет в друзьях медвежонка, который бы тебя ждал?

Василий покачал головой.

– Те, кто меня бы ждал, обманывают себя. Я никогда не играл для них существенной роли. Их беда только в том, что они слишком привязаны ко мне.

– И ты не боишься один блуждать здесь?

– Боялся. Когда-то очень боялся. Не теперь.

– Понимаю.

Раздался шорох. Краем глаза Василий заметил, как, раздвигая носом сухие листья, у калитки мелькнул ёжик и быстро исчез.

Через два дня, не получив вовремя отчёта, в дом приехал заказчик вместе с рабочими.

На полу в законченной расписанной комнате они нашли мёртвого художника рядом с упавшей стремянкой.

Ольга Андреенкова

История о Золушке

На удивление быстро он нашёл жильё. Старый замок, увитый плющом, стоял в глубине сада. Риэлтор предупредила, что местные обходят дом стороной, и вряд ли кто-нибудь заглянет в гости.

Ему было все равно. Французы такие эксцентричные. Он хотел окунуться в настоящую провинцию, надышаться разнотравьем, пропитаться пряным альпийским воздухом. В планах были прогулки по окрестностям, знакомство с местными аборигенами, вечерние походы в бары.

Он вошёл в дом и ясно представил, здесь принимали гостей, тут будуар хозяйки, вот спальня хозяина, здесь столовая. Мебель была современной, и только зеркало в зале было ровесником дома. Старое зеркало. Чуть мутноватое. Вычурная рама. Деревянная резьба, хрустальные вкрапления по сторонам, золоченые вензеля. Риэлтор говорила, это условие хозяина, менять и переставлять можно все, кроме зеркала.

Он усмехнулся. У него тоже были причуды. Например, бросить все и приехать в Европу. Какое удивление это вызвало у друзей. Компания собиралась на Гавайи, там ждала яхта, жаркое солнце и голубой океан. Он и сам не мог объяснить, почему вдруг передумал.

На сегодня впечатлений достаточно. Пора спать.

* * *

Во сне он бродил по пустым залам пока не дошёл до зеркала. К нему вышла девушка. Хрупкая блондинка в бальном платье и одной туфельке. «Вы не видели мою туфельку? Я обронила ее во время танца». «Нет». «Она где-то здесь, не поможете ли, сударь, найти?». Они шли по залам, девушка немного подхрамывала и рассказывала. О мачехе, крестной, сёстрах. Ее голос звенел нежным колокольчиком. Он слушал, иногда односложно отвечал.

* * *

«Странный сон, я слишком впечатлён этим местом», – думал он по дороге в деревню. Хозяйка кафе угощала завтраком, рассказала о достопримечательностях. Когда узнала, где остановился гость, замерла и посмотрела с тоской. Он рассчитался, оставил щедрые чаевые и услышал вслед:

– Пока не поздно, переезжайте в деревню, здесь есть гостиница.

«Французы действительно странные».

День прошёл в прогулках по окрестностям. Об этом он и мечтал: гулять, дышать, наслаждаться. На завтра запланирован поход в горы.

* * *

Девушка все так же подхрамывала и много рассказывала. Она была одета в голубое атласное платье, в волосы вплетена лента. Ее кожа слегка светилась и казалась прозрачной. Девушка нравилась ему все больше.

– Вы не видели мою туфельку, сударь?

Она затронула его. Он вздрогнул, рука была ледяной.

* * *

Утром он долго лежал в постели и размышлял. Что это было? Это несомненно сон, но настолько яркий и запоминающий, что казался явью. И девушка не давала ему покоя. Он уже где-то слышал про туфельку.

В горы расхотелось. Весь день он сидел в саду, вдыхал ароматы роз, протуберанцев и мечтал.

* * *

– Где же моя туфелька?

– Может вы потеряли ее в другом месте?

– Нет, я уверена, что здесь.

– У вас нет другой обуви?

– Мне нужна эта, без неё я не могу уйти.

– Давайте поищем, сударыня.

* * *