Вокзал встретил меня шумно: я пробирался сквозь толпу встречающих на перроне и двинулся к зданию вокзала. Когда я оказался на улице, ко мне подошел мужчина в сером костюме и предложил такси, но я отказался, так как ждал Василия Николаевича: тот в своем письме обещал встретить меня. Я поставил чемодан и скинул плащ, в котором становилось жарко. Город жил своей спешной жизнью: туда-сюда сновали люди, носильщики в причудливых шляпах таскали багаж и были чересчур навязчивыми, как мне показалось. Здесь же развернулась бойкая торговля с рук, продавалось все подряд: чемоданы, корзины, шляпные коробки, табак. Чуть поодаль сидел паренек, перед ним стояла деревянная коробка, а рядом с ней лежали гуталин и щетка. Лицо паренька было вымазано черным, как, впрочем, и его руки. Он сидел на самом солнечном месте, и, видимо, было уже время обеда, так как он ел хлеб, откусывая прямо от буханки. Солнце скрылось за тучами, не успел я перевести взгляд с паренька. Я подошел к стоящему неподалеку стенду с объявлениями: на них в основном предлагали снять комнату, а в одном объявлении продавали кур – по рублю за штуку, но мое внимание привлекла афиша цирка, который открывался со дня на день. На афише был изображен слон, стоящий на одной ноге на небольшом шаре. «Конечно, художнику не помешало бы переделать афишу, если он не хочет обмануть людей», – подумал я, рассматривая арену и всматриваясь в вытянутые лица зрителей. Порыв ветра стал трепать объявления, срывая их и унося прочь, чего не скажешь об афише, приклеенной на совесть.

Я огляделся по сторонам, в надежде узнать среди толпы дядю. Мать показывала мне его фотографии, но то было очень давно, и признать своего родственника в толпе было проблематично. Не успел я подумать об этом, как начался дождь. Он начался внезапно и лил, что называется, как из ведра. Торговцы начали собирать свой товар и разбегаться, паренек, доевший к тому времени хлеб, тоже недолго думая схватил коробку, принадлежности и убежал под навес.

– Ну и погодка, – выругался я, накидывая плащ и стараясь укрыться под козырьком рекламного стенда. Наспех запахнувшись, я подхватил чемодан и стоял так, пока ко мне не подбежал мужчина, вымокший насквозь. Мне пришлось посторониться и встать с краю, отчего весь правый рукав стал мокрым.

– Что ты будешь делать, – посетовал мужчина. – И где его черти носят?

– Встречаете кого? – спросил я, но мужчина лишь посмотрел на меня и отвернулся. Мужчина был одет в добротную кожаную куртку, голова была не покрыта, и волосы спадали на лицо. Он достал расческу из нагрудного кармана и зачесал их назад.

– Тебе чего? – спросил он, видя, что я смотрю на него. Я сделал вид, что не понимаю, о чем он спрашивает, и отвернулся. Мужчина явно нервничал, смотрел на часы. И ладонью стирал капли воды, стекавшие по лицу. Он достал портсигар, спички, но коробок оказался промокшим, и прикурить у моего товарища по несчастью никак не получалось.

– Спички есть? – спросил он, все так же брезгливо.

– Не курю, товарищ, – сказал я.

– Ну и черт с ним, – сказал мужчина и, убрав сигареты и спичечный коробок, еще раз взглянул на часы.

– Застрял тут с Вами, будто у меня дел нет, – сквозь зубы процедил тот и сплюнул.

– Так сейчас закончится, – сказал я, надеясь, что так и будет, потому как взгляд, которым посмотрел на меня мужчина, был крайне недоброжелательным.

– Слушай, ты на вокзал? – спросил он, спустя какое-то время. – Сбегай, погляди, паренек там должен быть чуть постарше тебя, с поезда Киев-Москва. Я тебе рубль дам.

– Я сам только с этого поезда, мне на вокзал ни к чему, да и деньги у меня есть, а вот заболеть не хочется, – отрезал я и отвернулся.

– Деньги у него есть, а я тебе еще дам! – затем он замолчал и развернул меня за плечи к себе. – С поезда, говоришь?

– Так.

– Киев-Москва?

– Да, а в чем, собственно, дело? На вокзал все равно не пойду: дядю жду, Василия Николаевича, – зачем-то сказал я.

– Так видно, ты меня и ждешь? – улыбнулся мужчина и потряс за плечи. – Звать-то тебя как?

– Клим, – с недоверием ответил я.

– Ну, может быть, и Клим, – пробормотал мужчина, внимательно рассматривая меня.

– Что значит «может быть»? Вы разве письма не получали? Вам мама писала.

– Получал, получал, да только дел много, все из головы вылетело. Стало быть, племянник ты мой!

– А Вы, стало быть, Василий Николаевич?

– Только не Василий, а Василь – имя такое, – и, закончив рассматривать меня, он потрепал меня по голове. – Я только думал, ты постарше будешь.

– Так какой есть.

– Ну да, ну да, – и он о чем-то задумался, затем махнул рукой.

Дождь пошел на убыль, вновь выглянуло солнце. Не дожидаясь, пока тот прекратится совсем, дядя повел меня к дороге, где стоял автомобиль марки Л-1. Стоило только приблизиться к автомобилю, как к нам вышел водитель, забрал у меня чемодан и открыл дверь. Это, конечно, произвело на меня впечатление и даже более того – испугало, но, посмотрев на дядю, который кивнул мне, я сел в машину. Мы ехали по пустынным, вымокшим улицам Москвы; то ли оттого, что было утро, то ли оттого, что прошел дождь, мне ужасно хотелось спать, но интерес к городу, в котором мне предстояло жить, был сильнее, и я старался изо всех сил, чтобы глаза мои не сомкнулись. Как оказалось, ехать было недалеко, и вот наш «Ленинградец» въехал в арку одного из домов, а затем остановился. Василь Николаевич вышел из машины и я, последовав его примеру, тоже вышел, тем более что мне было очень неудобно от подобного рода встречи. Водитель протянул мне чемодан, но дядя взял его сам и, отпустив машину, направился к подъезду. На первом этаже за столом сидел молодой военный. У нас, в Одессе, на первом этаже сидела старушка, старенькая такая, все время вязала что-то. Моих друзей, когда те за мной хотели зайти, чтобы позвать гулять, гоняла, поэтому им приходилось звать меня под окнами. Тогда мы, конечно, детьми еще были, лет по восемь-десять, кажется, было. Мы называли ее Клубок – за любовь к вязанию. Здесь же было все иначе: солдат встал, вскочил со стула, вытянулся весь, но дядя махнул на него рукой и тот, проводив нас взглядом, сел на место. Я видел, я специально обернулся. Василь Николаевич был молчалив; еще у вокзала я увидел его вспыльчивый характер, и мне меньше всего хотелось попасть ему под руку. Подъезд был большой, просторный, с колоннами, лепниной на потолке, большими люстрами и коврами в коридоре, по которым мы шли в полнейшей тишине. Остановились мы возле двери «217», дядя пропустил меня вперед, а затем зашел сам.

– Ну, Клим, проходи, располагайся. Прямо по коридору – гостиная, туалет и ванная комната вот здесь, – и дядя указал рукой на две последующие двери. – Затем кухня.

Мы прошли в гостиную, здесь было светло, из мебели: диваны, кресла, небольшие столики. В углу стоял граммофон, в противоположном углу располагалось бюро. У дяди было много растений: фикусы, карликовые пальмы. Возле окна в большом горшке была монстера, которая обвила высокую полку, а затем забралась на карниз, на котором висели тяжелые темно-зеленые шторы. Стены были тоже темно-зеленого цвета с деревянным бордюром, под цвет остальной мебели.

– А вот здесь твоя комната, – сказал Василь Николаевич, открывая одну из дверей. Комната была небольшая, с кроватью, письменным столом, тумбой и шкафом. На кровати, сложенное в стопку, лежало постельное белье. – Жить можно, сторона солнечная, она выходит на проспект, – сказал дядя. Я кивнул в ответ. Все было чужим, незнакомым и особого восторга в связи с переездом я не испытывал, но поблагодарить Василь Николаевича посчитал нужным.

– У Вас не будет бумаги? Я хотел матери письмо написать, – спросил я.

– Конечно, пойдем в кабинет, – мы снова оказались в гостиной, оттуда он вошел в соседнюю дверь; я счел нужным остаться и не заходить, так как все-таки рабочее место, и вряд ли мое появление там будет необходимым.

– Вот, держи, – протянул мне письменные принадлежности дядя. – Я сам думал написать ей, но коль ты хочешь.

– Она просила, как только доберусь, сразу известить ее, тем более, сколько будет идти письмо? Лучше это сделать сразу. – Я развернулся и пошел в комнату. В письме написал о том, что добрался хорошо, и что дядя встретил меня, правда, не особо рад моему приезду или действительно сильно занят. Про автомобиль писать не стал: подумает еще, что выдумал.

Внезапная встреча с обитательницей этой квартиры у меня случилась в гостиной. Она несла воду для цветов, а я как раз читал книгу, сидя на диване. Подняв глаза, я увидел женщину лет тридцати, в переднике и собранными в пучок волосами. Я не сразу понял, кто она, и просто наблюдал за тем, как женщина поливает цветы. Мама ничего не рассказывала о дяде: я не знал, есть ли у него семья, и поначалу принял ее за супругу Василь Николаевича.

– Как Вы меня напугали! – вздрогнула женщина, когда оторвала взгляд от только что политых цветов. У женщины был легкий польский акцент.

– Прошу прощения, – сказал я и встал, чтобы поздороваться. – Клим, – и протянул руку.

– Руся, – сказала женщина и пожала руку.

– Вы, стало быть, супруга Василь Николаевича?

– Что Вы?! – удивилась женщина. – Я выполняю работу по дому, только и всего.

– Простите, не знал.

– А Вы, стало быть, тот молодой человек… – сказала она и внимательно посмотрела на меня.

– Да, племянник.

– А-а-а, – протянула она. – Может, Вам сделать чай? Вы с дороги?

– Да, спасибо, я не откажусь, – женщина ушла, а я так и остался стоять.

В квартире Василь Николаевича постоянно звонил телефон. Так как аппарата у него было два, то я слышал лишь звонки, а затем где-то там, в своем кабинете, он снимал трубку, звонки прекращались, и из-за зарытых дверей слышался голос хозяина квартиры. Он говорил громко, даже ругался с кем-то, но о чем он говорил – было непонятно, да я особенно и не прислушивался. Руся принесла чай, а сама принялась вытирать пыль. Я сделал глоток и поставил на стол.

– Красивые цветы, – сказал я.

– Да, Василь Николаевич их любит, но времени, чтобы ухаживать за ними, у него нет. Сейчас как раз на дачу уезжаем, придется каждый второй день сюда приезжать.

– Вы уезжаете? – спросил я.

– Да, Василь Николаевич в это время всегда открывает дачный сезон, вот и оставляет квартиру как есть, а за цветами нужен уход. Приходится на два дома успевать.

Затем в дверь позвонили, Руся оставила свое занятие и поспешила открыть.

– У себя? – спросил мужской голос из коридора.

– В кабинете, – ответила Руся. Послышались шаги, затем в комнату вошел молодой офицер. Он, не останавливаясь, кивнул мне и, подойдя к кабинету, постучал.

– Войдите, – крикнул Василь Николаевич, и офицер скрылся за дверью. Затем Руся принесла им поднос с чашками и графином, а выйдя из кабинета, остановилась посреди гостиной.

– Кто это? – спросил я. Но Руся лишь отрицательно покачала головой и, ничего не сказав, ушла на кухню.

Василь Николаевич и его гость появились в гостиной лишь под вечер. Руся накрыла на стол и пригласила всех. Мы сели ужинать.

– Товарищ Гриневский, – обратился к дяде офицер. На вид ему было лет двадцать пять, но в каждом его движении чувствовалась армейская выправка: спину держал ровно, движения были четкими, ел мало, больше пил. Поперек правой брови, ближе к виску, был небольшой шрам. Он напоминал мне поручика с картинок или молодого юнкера. – Машина за Вами прибудет завтра во второй половине дня: подать на Лубянку или из дома выезжаете?

– Из дома мне нужно взять вещи и забрать племянника. Кстати, познакомьтесь, это мой племянник, Клим, а это, – он указал на офицера, – товарищ Герман Щенкевич.

Офицер посмотрел на меня, а затем встал и протянул мне руку. Я пожал ее в ответ.

– Кабинет уже готов? – спросил дядя.

– Готов, товарищ Гриневский. Я лично проверил, все готово.

– Ну, хорошо. Спасибо Вам, Руся, – обратился он к стоявшей у Германа за спиной женщине, та кивнула и принялась убирать со стола. Василь Петрович и Герман ушли обратно в кабинет, а я направился в комнату: уж больно хотелось спать. Готовясь ко сну, я услышал разговор из кабинета: комнаты были смежными, и было хорошо слышно, о чем они беседуют; я не придавал их разговору никакого значения, пока не услышал, что они говорят обо мне:

– Я думал, что Клим будет старше? Вы уверены, товарищ Гриневский?

– Уверен – не был бы уверен, не привез бы его в свой дом. Завтра выезжаем на дачу, а там у нас времени до среды. Подготовь там, чтобы все было как надо, а с племянником я поговорю.

– Не согласится, – и Герман вздохнул.

– А этим уже позволь заняться мне.