Цитаты из книг автора «Марк Леви»

Слово «Нашвилл» на дорожном указателе стало для него озарением. То, что сделал для него Херриман, он станет делать для других: он будет отыскивать таланты и выводить их на сцену. Рауль станет музыкальным агентом.

Тридцать с хвостиком лет день за днем я жила по чужому приказу. Пробуждение, душ, прием пищи, работа в бельевой, прогулка во дворе. У меня украли две тысячи девятьсот пятьдесят три дня. Не знаю, сколько времени я пробуду на свободе, но, уверяю тебя, пока меня опять не скрутят, я буду делать то, чего еще не делала, в том числе глупые и бессмысленные вещи. А тебе я дам совет: раз не хочешь походить на меня, не жди тридцать лет, дай себе волю уже сейчас. По крайней мере, поразмысли об этом. Пусть ты с недавних пор зла на меня, согласись, что мы с тобой отлично развлекаемся. Представь себе тех двух балбесов, ищущих ключи от своего драндулета!

Страх, недоверие, любопытство, волнение – все эти чувства перемешались в душе Милли. От волнения она, сама этого не замечая, опасно превысила скорость.

– На этот раз мне нужна правда, иначе, даю слово, я высажу вас в первой же деревне по пути. Продолжайте свое путешествие без меня, – произнесла Милли тоном, не допускавшим возражений. – Мой остров назывался Бедфорд-Хиллз. Если точнее, это не остров, а федеральная тюрьма на севере штата Нью-Йорк. Худшая из всех. Я провела там двадцать лет, прежде чем меня перевели в исправительную колонию. Оттуда я несколько дней назад сбежала. – Вы – беглая заключенная? Получается, вы не только мне наврали, но и превратили меня в свою сообщницу. – Милли нервно забарабанила пальцами по рулю. – Вы хоть представляете, чем я рискую? – Ничем ты не рискуешь: ты моя заложница. – Для заложницы я удивительно покладиста.

– Это так и осталось загадкой. Сколько раз я звала его по ночам, когда мне не спалось, как часто мысленно к нему обращалась! Он чудился мне всюду: то мне казалось, что это мой школьный учитель, то отец какой-то из подружек. Однажды мне взбрело в голову, что это бригадир пожарной команды – мы с классом как раз побывали на экскурсии у пожарных… На следующий год я придумала, что мой отец – владелец кинотеатра: ему так нравилась моя мать, что он никогда не брал с нее деньги за мое место. Потом пришла очередь бакалейщика: он списывал наш долг, когда мать теряла работу. Наконец, я убедила себя, что раз она так упорно отказывается о нем говорить, значит, он умер. И стала разглядывать его в облаках, в кронах деревьев, в лужах на мостовой. Это превратилось в манию. Я была единственной дочерью, мне приходилось откровенничать с собственной тенью. В этом было свое преимущество: тень никогда мне не противоречила. А потом наступил день, когда я почувствовала, что с меня хватит. Я приняла жизнь со всем тем, что она могла мне предложить, вместо того чтобы возненавидеть ее за то, чего она меня лишила. Но осталась пустота, которую мне не заполнить, остался вопрос: любил бы он меня?

– Не против, а за: за прекращение войны во Вьетнаме, за то, чтобы правительство положило конец этой бойне, за новый мир, в котором возобладали бы гуманизм и социальная справедливость. Увы, наш бунт выродился в утопию. Я была тогда очень, даже слишком молода, вот и примкнула к движению, когда мечта уже умирала. Но идеи у нас были замечательные! Мы не подчинялись законам, были свободны и испытывали эйфорию… – Взгляд Агаты стал отсутствующим. – Свобода все время была у нас на языке. – Мы принадлежали к движению «Студенты за демократическое общество». В него входили сотни тысяч молодых людей, свято веривших в неизбежность революции.

Выражение лица Агаты изменилось до неузнаваемости. Милли показалось, что рядом с ней на пассажирском сиденье вдруг очутилась маленькая девочка, которой Агата когда-то была. Ее черты разгладились. Милли глазам своим не поверила.

– Вы хотели спать под звездами. Получайте, звездное небо в полном вашем распоряжении, – проговорила она, зажигая сигарету. Агата опустила спинку кресла, заложила руки за голову и залюбовалась открывшимся ее взору зрелищем. – Ты не представляешь, сколько ночей я провела в мечтах именно об этом. – Сколько? – Две тысячи девятьсот пятьдесят три.

Современный лифт обходился бы владельцам гораздо дешевле. Но как верно оценить приветствие, почтительное внимание?

Лифт Дипака полностью управлялся вручную: настоящий антиквариат, во всем Нью-Йорке осталось всего пятьдесят три такие кабины, приводимые в действие при помощи рычага. Для жильцов дома этот лифт служил напоминанием об ушедшем в прошлое тонком искусстве жизни. Дипак был хранителем вымирающего ремесла, только сам он не знал, как к этому относиться: грустить или, наоборот, гордиться собой.