Глава 6

Кабинет профессора Зайцева пах так, как должно пахнуть в кабинетах начальников от науки: старым деревом полированного стола, дорогим, но выдохшимся табаком, пылью с переплетов диссертаций и едва уловимым, горьковатым ароматом несбывшихся амбиций. Это был запах системы, въевшийся в стены, в ковёр, в портрет ректора на стене, в сам воздух, который был густым и неподвижным, словно в музее восковых фигур. Воздух был настолько спертым, что, казалось, можно было провести по нему рукой и ощутить вязкую, невидимую пленку формальности и страха. Сам Зайцев сидел за своим монументальным столом, похожий на добродушного, но уставшего от жизни мудреца. Очки в тонкой золотой оправе съехали на кончик носа, пухлые, бледные пальцы с изысканной медлительностью перебирали папку с грифом «Для служебного пользования», и этот неспешный, почти ласкающий жест казался куда более угрожающим, чем любая резкость. Он улыбался, но улыбка эта была кривой, натянутой, как плохо зашитая рана, за которой проглядывало нечто твердое и безжалостное. Его взгляд, скользя по Кириллу поверх стекол очков, был подобен скальпелю, который еще не режет, но уже измеряет, оценивает глубину будущего разреза.

— Кирилл Ильич, садитесь, прошу вас. Не стойте как на паперти, — его голос, бархатный, глубокий, идеально подходящий для чтения лекций о тропических болезнях и для произнесения протокольных соболезнований родственникам усопших, обволакивал Кирилла, пытаясь смягчить тот удар, который готовился обрушиться. В этом голосе была липкая, сладковатая ядовитость дорогого коньяка, которым запивают горькую пилюлю приказа.

Кирилл опустился в кожаное кресло, холодное и неудобное, словно специально созданное, чтобы визитер не расслаблялся, не забывался, всегда помнил о своём месте в этой строгой иерархии. Кожа с противным шипением приняла вес его тела, и ему почудилось, что это шипение исходит от самого кресла, от этой комнаты, от всей этой выхолощенной, бесчувственной системы.

— Вы хотели меня видеть, Иван Михайлович? — его собственный голос прозвучал чуждо и громко в этой давящей тишине, словно он бросил камень в стоячее болото, и вот теперь наблюдал, как медленно расходятся круги по его илистой поверхности.

— Хотел, хотел, — Зайцев отложил папку, сложил руки на животе и покачался в кресле, и скрип пружин был единственным живым звуком в этой мёртвой, казенной атмосфере. Этот скрип был похож на тиканье часов, отсчитывающих время до некоего неизбежного финала. — Как у вас дела, коллега? С нагрузкой справляетесь? Осенний наплыв, я слышал, серьезный. Сезон самоубийц, дорожно-транспортных происшествий, инфарктов… Природа, что ли, зовет, или просто статистика набирает свой годовой процент. Он говорил о смерти как бухгалтер о квартальном отчёте, и в этой обыденности сквозила чудовищная, леденящая бесчеловечность.

— Справляюсь, — коротко бросил Кирилл, чувствуя, как по спине бегут противные, холодные мурашки. Этот разговор уже шел по заранее известному ему сценарию, сценарию допроса с пристрастием, облаченного в одежды дружеской беседы, где каждое слово «о погоде» было на самом деле проверкой на лояльность, а каждая улыбка — скрытой угрозой. Он чувствовал себя мухой, попавшей в паутину, где каждая нить была соткана из вежливых интонаций и канцелярских оборотов.