Джим-парижанин

Приближался Новый год. Город как никогда был завален снегом. Было очень холодно. Джим выходил на прогулку в голубой вязаной попонке, которая очень ему мешала, и он постоянно старался сбросить её. Оля покрикивала, с поводка собаку не спускала. Она явно была чем-то озабочена. Несколько раз водила Джима в ветеринарную клинику, но там его никто не осматривал, просто выписывали какие-то бумажки и ставили на них печати. Пёс чувствовал приближение перемен и боялся их. По вечерам он стал отказываться от прогулок, хотя в течение дня, сидя на подоконнике, с тоскою глядел на улицу.

И вот однажды утром Оля не пошла на работу. Принесла две огромные сумки и стала в них укладывать Джимовы миски, поводки, игрушки, любимый плед.

«Джимочка, сейчас за нами приедет машина, и мы поедем к Эле и Марку, ты не волнуйся. Я буду рядом».

Ехали очень долго. Всюду были заносы. Такого снегопада Джим не видел никогда, будто Москва на прощанье решила окутать маленького путешественника белой нежностью пурги.

В аэропорту Джим весело бегал, помогая Оле оформлять кучу документов. И вдруг он очутился в клетке. Один.

Первое, что подумал пёс: «На живодёрню». Беспризорные псы ему рассказывали о людях с мерзким запахом и отвратительного вида, которые ловят собак на улицах, в скверах, подъездах, у помоек, даже у гаражей. Забирают и увозят на гибель.

«Ну не может со мной так поступить моя Оля. И хозяева, которые вдруг исчезли, – они тоже никак бы этого не позволили. Уж если это так, то на самом деле лучше на живодерню, потому что после такого предательства жить нельзя».

В ожидании неизбежного пёс задремал. Дремота принесла массу разных видений. Он вновь почувствовал себя маленьким, брошенным в дождь в лесу щенком. Увидел квартиру на Никитской. Хозяина, который многому его научил. Другие собаки брали блеском шерсти, окрасом, статью, ушами, хвостом, а он, как подобает собаке, которая хочет во что бы то ни стало выжить, удержаться в жизни, брал умом.

Джим быстро понял все примитивные, стандартные команды, научился считать до пяти, а если была колбаса, то и на разных иностранных языках.

Пёс вздрогнул, заскулил, задёргал лапами: во сне он за кем-то бежал, а рядом была его подруга – добрая, покладистая, весёлая и толстая ротвейлерша Ева. Джим проводил с ней массу гуляночного времени.

На какое-то мгновение привиделась дача. Как он любил туда ездить! Это было наслаждение полной свободой. А как он любил лежать рядом с хозяином и смотреть на огонь. Он видел сидевших у огня людей в шкурах, бросавших собакам кости мамонта. А он был вожаком и первым хватал свою кость.

Джим снова заскулил, попытался встать. Клетка была большая, но неудобная.

Но где же Оля? Она обещала быть рядом. Обмануть она не могла. Значит, что-то мешает ей подойти к Джиму, выпустить его из этой мерзкой клетки, почесать за ухом и сказать много-много ласковых слов. Джим чувствовал, что она где-то рядом, в этом ужасном пространстве с гулом, рёвом, холодом и отвратительными запахами.

Но вот всё стихло. Джим прилетел во Францию.

Нужна ли она ему?

…Прошло три месяца.

Пёс проснулся, спрыгнул с дивана, подошёл к хозяину.

Хозяин не спал. Начинался утренний ритуал: пёс толкал хозяина носом, пытался лизнуть, ворчал. Хозяин делал вид, что сердится, трепал пса и шептал ему на ухо что-то. Пёс понимал, что шепчет хозяин про старую жизнь.

Скоро гулять. Гулять здесь, во Франции, совсем особая стать. Всё покрыто травой, изумительные газоны, розы, деревья, деревца, кусты, вьюны и прочее. И нигде ни стекла битого, ни ржавых банок. Бегай, прыгай – лапы уж точно не порежешь.

«Вот такой он, наверно, рай собачий», – думал пёс, присев под кустом для своих надобностей. Он был стыдлив и деликатен, для туалета всегда выбирал кусты, разлапистые деревья, укромные уголки. А здесь этого добра хоть отбавляй.

Первое время пёс искал друзей и подруг. Встречал. Но встречи эти были грустные. Во-первых, все собаки были на поводках, во-вторых, по непонятным командам хозяев с псом никто не общался. Псу было грустно. Его удивляли перемены в хозяине. Только и слышишь от него: «Бон жур, мадам, пардон, мерси, экскюзэ муа». Пёс подозревал, что хозяин больше ничего по-французски сказать не мог. И подобная вежливость была где-то даже неприятна. То ли дело в Москве, в скарятинских двориках у Большой Никитской. На крик противный из окна – «Уберите собаку с газона!» – хозяин отвечал коротко и ёмко: «Пошла…!» После чего вражеское окно закрывалось и они продолжали прогулку.

Но что потрясло пса до шока – это совершенно необъяснимое поведение хозяина на третий день после приезда пса во Францию. Хозяин подошёл к кустам и убрал в пакет Джимовы какашки.

Неужели здесь русское собачье дерьмо в цене и хозяин таким образом хочет поправить своё материальное положение?

И ещё одна особенность местных двориков, газонов и розариев пса ставила в недоумение. Не было помоек. Ну совершенно.

Поэтому не было никакой возможности найти вонючие косточки, заплесневелый хлеб и кошек, которых можно гнать до полного самозабвения.

Пёс подошёл к окну, посмотрел во двор. Окно было во всю стену, и видно было далеко. Пёс снова вспомнил свою подружку Еву, её толстый зад с чудесными золотистыми подпалинами. Дачу. Бродячую жизнь местных собак и себя в их стае.

Постепенно Джим понял, что жизнь здесь физиологическая.

Он хорошо ел. Спал. Какал – и дерьмо убиралось. И всё.

Пёс спрыгнул с дивана. Подходило время обеда.

2001–2002 годы

Post scriptum. Дневник Джима

Мне уже больше пятнадцати лет. Редко какой собаке удаётся прожить такую долгую жизнь. Я бесконечно люблю свою семью. Мы все уже в таком возрасте, что взаимоотношения «собака – хозяин» просто немыслимы. Мы члены одной семьи.

Мы все – семья.

Большая часть моей собачьей судьбы сложилась в чудесной стране, где зимой идёт такой пушистый, такой чистый, такой голубой снег. Даже в самые сильные морозы там можно бегать по абрамцевским улицам с соседскими Жучками и Шариками и чувствовать себя вожаком большой стаи. Ведь как-никак я среди них самый умный, самый воспитанный, а может быть, и самый красивый. Не зря же меня снимали в этой смешной передаче «Дог-шоу». Конкурс был пустяковый, да и соперники так себе: белый королевский пудель, который вообще ничего не умел, зато имел потрясающий экстерьер, да маленькая собачка, ещё более беспородная, чем я. И если бы не ошибка Марка, быть мне победителем, задания ведь были просто ерундовые. Команды все я знал с детства, а в отрочестве и считать уже умел, а уж хозяина своего я бы узнал в любом обличье.

Мне кажется, что устроители шоу меньше всего думали о собаках. Представьте, в один день снималось сразу несколько выпусков. Все собаки приехали к одному часу и очень нервничали. Хорошо, что Марк нас с Олей оставил в машине, пока его гримировали и обряжали в фирменный свитер. На манеж нас позвали только через два с половиной часа. Олю Марк отправил на балкон, чтобы я не нервничал и не отвлекался. Я же был совершенно спокоен, хотя меня жутко раздражали эти «породистые» рыжие лабрадоры, которые всё время путались под ногами и мешали сосредоточиться. Пришлось немного поворчать, совсем немного.

Зато, когда началась наша съёмка, я выдал всё на едином дыхании, и если бы Марк приказал мне сделать невозможное, ничто бы меня не остановило.

Передача вышла в эфир только через два месяца. Все знакомые Эли и Марка нервничали: «Ну где же Джим?» И вот наконец – мой триумф! Весь дом на Никитской, всё Абрамцево – все увидели. Джим стал знаменитым.

Консьержки, обожавшие меня, просто задохнулись от восторга. Я гордо вышагивал по Большой Никитской и твёрдо знал, что жизнь прекрасна!

Ах, моя любимая большая Никитская, та, что когда-то была улицей Герцена, как ты сейчас без меня? Жив ли мой старый соперник Барон? Ведь ему уже тоже немало лет. Не хочу называть его врагом, хотя схватки между нами были нешуточные, это было давно, и время сгладило многое. Сражались из-за Евы. С Евой мне было интересно, почти как с Олей. Но вот ведь моё собачье счастье: ротвейлершу Еву отдали чемпиону породы, а Оля осталась в Москве.

Москву я вспоминаю часто, лежа на любимом диване, закрыв глаза, я представляю, как маленьким щенком попал в семью, где уже было много живности: и старый кот Масик, заменявший мне маму и воспитавший меня, и попугай Кеша, с которым я потом не очень хорошо поступил, и рыбки. Они, впрочем, меня совершенно не интересовали, и про них я ничего не могу сказать, тем более что при переезде на новую квартиру с ними что-то произошло.

А в новой квартире на улице Герцена мне пришлось вскоре стать главой клана, старый Масик простудился и умер, с Кешей тоже случилась неприятность… Но Эля с Марком не могут без животных. И в нашу семью вошли котёнок Кисик и попугай Фрося. Очень беспокойные создания. И я всегда их ставил на место, с Кисиком постоянно были проблемы. Кошка и есть кошка. Хоть и мужеского пола.

А ещё к нам иногда приезжала гостья из Парижа, вся в завитушках, персиковая, с модной стрижкой, очень кокетливая и хорошо воспитанная. Когда я увидел её в первый раз, даже не понял, что это тоже собака. Звали её Любочка, а по фамилии – Пудель. Её хозяйка Альбина всюду Любочку возила с собой, а в Париже, говорят, даже в ресторан с собой брала.

В те времена я ещё не знал, что такое Париж. На первом году моей жизни туда уехала Катя, спасшая меня от неминуемой смерти. Потом в этот Париж стали ездить Эля с Марком. Тогда-то я и подружился с Олей.

Когда Оля в первый раз осталась в нашем зверинце, я подумал, что не выдержит, и как мог стал помогать ей. Правда, и со мной случались всякие конфузы. Но с кем не бывает?

Нам с Олей есть что вспомнить. Как гуляли по арбатским переулкам. В мороз вытаскивали пьяных из сугроба. Как она искала меня по ночам в тех же переулках. А когда я прибегал в три часа ночи, плакала, ругалась и говорила, что ни за что со мной не останется. Но оставалась. Всегда. Даже когда Эля с Марком уехали навсегда в этот чужой город.

Чужой… Теперь это и мой город. Я долго к нему привыкал. Когда Оля рассказывала, как мы полетим к Эле и Марку, Кате, мальчикам, я не думал, что это так мучительно.

Переезд к Оле. Ожидание. Оформление каких-то документов, непонятно кому и зачем нужных. Ни один человек, выдававший справки о возможности моего отъезда, даже не взглянул на меня.

А в аэропорту, на последнем этапе, когда мы с Олей зашли в ветеринарную службу, очень красивая барышня закричала:

«Нет, нет. Пса оставьте снаружи. Здесь так душно. Справку я вам и так подпишу». Таможенники тоже не взглянули ни на меня, ни на мои документы. А может, я очень ценный производитель? Обидно!

А сколько мы ждали клетку! А как бегали, оформляя перевес.

А что я испытал в грузовом отсеке…

После тряски, гула, грохота, холода – тишина…

Клетку куда-то везут. Стоп… Дверца открывается…

Свет. Незнакомые запахи.

Бежать. Бежать. Бежать.

Кругом опасность…

Вдруг Олин голос: «Джим!»

Голос Марка: «Джимуня мой!»

Чудится. Бежать, бежать.

Кто-то крепко держит за ошейник. Знакомая рука. Марк. Это мой Марк. Я спасён.

Меня сажают в машину. Машина незнакомая, но запахи родные. Пахнет Любочкой и духами Альбины. Но ведь они в Париже!