И последняя инстанция стоит два рубля – гинеколог города Соломон Израилевич (или просто – Изралич) Голомшток (просто – Шток). Их в Городке, Голомштоков, целый клан. Есть даже зубнюки.

– Таки да. Поздравляю, голубушка, всё прекрасно. С таким тазом, как у вас, рожать – не перерожать, душа моя, – так распевал Изралич свой вердикт, моя руки, пока красная Верка, Валька, Нюрка или Глафира натягивала штаны и всё шептала:

– Вот уж не думала. Вот уж не гадала. Да как же, гадала у цыганки – вот и получилось.

Не верь после этого древнейшему племени, которое посещало Городок регулярно.

И как видим – с пользой. Для себя – рубли за гадания получались постоянно. И табор был доволен.

И что удивительно, по законам диалектики и теории Маркса – Энгельса и примкнувших к ним Ленина – Сталина, таки гадание попадает в точку. Женщины Городка беременели немедленно. Мужики, согласно гаданиям, пить почти прекращали, а лошадки – да, продавались. Чё делать – селянин умный, осторожный, его уболтать можно.

А Городок жил своей, не только «цыганской» жизнью. Жизнь неслась вперёд. Все бараки стали оснащёнными водопроводом. Появились даже туалеты.

Вот душ до бараков не добрался. Потому что в городе была баня. Звалась «Бани Клямкина». И в них было здорово. Всё: лоханки, конечно, тёплая и холодная водичка. Парная – ух и ай!

В общем, город, вернее, отцы города решили: «Ежели баракам сделаем помывочные устройства, то заведение Клямкина понесёт убыток. Значит, налог в город не придёт. Что плохо для города».

Подозреваем, что Клямкин кое-кого из городского руководства «подогревал». И, верно, неплохо. Так как городской голова на просьбы населения бараков о помывке сказал твёрдо и жёстко: «Бани Клямкина работают и даже в женские дни – со всей регулярностью. Так что не усложняйте городскую жизнь. Нам вон ещё трамвай проводить».

Народ замолкал.

В целом народонаселение Городка жило дружно, трудолюбиво и за жизнь держалось. А Городок был неплохой. Выглядел уютно, спокойно, добротно.

Может, даже счастливо.

В центре Городка находилась площадь. С фонтанчиком, из которого поили лошадей. Как называлась площадь, не следует говорить, потому что с каждой «пертурбацией» название менялось. От королей и князей до генеральных секретарей. А так было очень красиво, потому что площадь была давно покрыта брусками (брусчатка) и во время дождя да вечером просто сверкала вся.

Кстати, коням по брусчатке передвигаться было плохо. Поэтому с боков площади сделали удобную дорожку и, помнят старожилы, в добрые времена по дорожке этой вечерком верхом проезжался городской голова. Почему-то в цилиндре, белых штанах и жёлтых полусапожках. Вид – обалденный! Кстати, такие сапожки производил в городке только Арон-сапожник со своей артелью.

Народ этот променад руководителя города любил, умилялись дамы и шептали: «Ах, ах, наш-то – душечка. Чистый гусар». Хотя гусар отродясь не видели, и только романы Брешко-Брешковской давали разгуляться фантазиям наших дам.

Вечером какой-нибудь продвинутый в интеллекте муж тихонько напевал жене, перебирая струны старенькой гитары:

 
…А там, чуть подняв рубашонку,
Рукой опершись ей на грудь,
Гусар обнимает девчонку,
Не давая ей даже вздохнуть…
 

– Ах ты мой гусар, – шептала разомлевшая супруга и гасила свет.

Недалеко от центра находился театр, он же – кинотеатр, почта и, чуть поодаль, больница.

От площади же бежали в разные стороны узкие улочки и переулки с одноэтажными в основном домами. И, конечно, с небольшой землёй, где всё сажалось, росло, крякало, кудахтало и яростно вопил петух, не трогая хорошей упитанности дождевого червя. Он созывал кур.

Были и достаточно серьёзные предприятия: винзавод, маслозавод, хлебопекарни, лесопилка, кирпичный завод. Глина была отменная, и кирпич Городка с клеймом был востребован даже в Москве.

Конечно, была почта. И детский дом, который стольких приютил, что хочется и его сотрудникам, и стенам сказать самые тёплые слова благодарности.

Как и во всех городах мира, в Городке были культовые строения. Самые древние – польский костёл и аж три еврейские синагоги.

Когда еврея спрашивали, почему три, – он отвечал, как профессиональный одессит:

– В ту, что у вокзала, я хожу. А в остальные две – ни ногой.

Конечно, после 1917 года культовые дома Городка велено было закрыть. В костёле расположился городской архив. И это – благо. Ксёндз хоть и надел мирское платье, но каждый день благодарил Деву Марию, что не разрушили костёл, а почти сохранили. Архив – да это и прекрасно. Всегда новой власти можно оказать помощь. Ведь городское хозяйство сложное, а преемственность нужна.

С синагогами получилось хуже. Одна осталась до поры до времени. А две другие превратились в фабрики. Одна – чулочная, что важно. Чулки у девочек и женщин имеют особенность рваться в самых неподходящих местах в самое неподходящее время. А уж о мужских носках говорить не приходится. Они не рвутся. Они горят.

Поэтому чулочная фабрика работала и даже имела вымпел красного цвета, который и висел в кабинете директора. Кстати – бывшего раввина. Хотя бывших не бывает.

Как и в иных цивилизациях, жизнь в Городке вполне процветала. А уж весной! Солнце заливает весь город и лес вокруг, гуси кричат что-то своё, петух только успевает отмечать время.

A дети вечером, съев традиционный бублик с маком и, конечно, не умывшись, уже спят крепким и уж точно счастливым сном.

От центральной и единственной в Городке площади бегут-разбегаются улочки. И прямые, и кривые, и иные так закручены, что не поймёшь, где кончается переулок Розы Люксембург и начинается улица Кузнечная.

Но народ в основном в городке крепкий, патриархальный. И хоть уважение власти оказывает (Ой, не всегда, не всегда. В кармане-то что? Фига!), но называет все улочки по-старому, прежнему.

Вот Кузнечная. Конечно, работают артели (потом стали называться «бригады»). И льют подковы. Да и коней подковывают. И плуг. И топор. А обручи на бочки. Без обручей всё же рассыпется.

Это когда в семье полный разлад и мужик пошёл вразнос, то соседи по дворам да домикам так и говорят:

– Да, рассыпается семья у Кольки. Чё говорить, обручей-то нет.

А артели могут и шкворень отлить, и даже для паровичка деталь нужную выковать.

Все в Городке знали: с ребятами с Кузнечной лучше не задираться.

Спокойнее. Тем более что верховодил всем еврейский кузнец Шлойме. Или – Шлойме-каторга. (Его жизнь, кстати, уже в литературе прописана.) Когда-то он на самом деле один год каторжных работ отбывал. Вернулся. Набрался опыта. У Голомштока вставил зубы и стал работать и работать. Неразговорчив.

Конечно, еврейские его друзья-острословы тут же пустили слух, мол, когда Шлойме в соляных копях наверх бадейки с солью подавал, в них и расчленённые каторжники попадались.

Все обмирали. А Шлойме в подпитии подливал страхов. Мол, хоть и мертвяки, но не портились. Потому что в соли были.

Параллельно с Кузнечной идёт улочка имени дедушки Калинина. А на самом деле – Сапожная.

Модницы да и серьёзные люди делали заказы у Арона, сына Моисея Пекарского. Он уж такие туфли-лодочки, такие сапоги или полусапожки мастерил, что хошь, а поехать в Минск или Смоленск, а ранее – и в Варшаву – ноги сами туда несут.

Благо остановка железной дороги недалеко, близ городка Дорогобуша. Раздва-три, и ты все свои обновки в большом городе демонстрируешь.

Наискосок от Сапожной идёт переулочек. В народе он зовётся Скотопрогонный. Новая власть переулок назвала Зоологический. Хотя народ зоопарков не видел, но переулок этот пользовался в городе известностью.

При его упоминании народ как-то по-доброму улыбался. Кивал головой.

Вздыхал.

На самом деле было вот что с этим переулочком. Каждое утро, когда коровок уже нужно выгонять и они тянутся медленно за пастухом, одна особь всегда подходила к перекрёстку и спокойно так стояла. Смотрела налево и направо. На разные команды внимания не обращала. Смотрела. Казалось даже, что она улыбалась.

Конечно, хозяйка прибегала. Но не кричала, а так очень даже вразумительно с коровой этой пегой, кстати, масти говорила:

– Ах ты, моё чудо. Ну и чё, я так и буду каждое утро за тобой бегать? Смотри, уже все люди смеются.

Корова к хозяйке голову поворачивала. Корку хлеба с удовольствием хрумкала. Видно, что-то про себя хозяйке говорила, вздыхала и шла за ней.

Корова стала достопримечательностью Городка. Народ, что не занят работой или чем иным, обязательно утром к перекрёстку Зоологического подходил. Смотрели на корову, и лица становились добрее. Разглаживались морщины, мягче разговаривали друг с другом. Иногда даже мирились парень с девушкой или супруги. Бабоньки тут же выдумали: «Ето корова магию такую напускает, штоб людям добро сделать».

Так ли, нет ли, а долгие годы уже ставшие взрослыми мальчишки и девушки, вспоминая этот переулочек и корову, вдруг расслабляли всегда напряжённое «советское лицо», смотрели друг на друга, и в глазах у них была любовь и грусть.

Особо следует сказать о театре и базаре Городка.

Но, конечно, вначале – о базаре. Он уж куда важнее театра. И даже – кина. Ибо базар – это и театр, и кино, и оркестр народных инструментов. Даже, может, и Совет Министров – просто вот об этом лучше не говорить.

Итак, базар, базарный день. Утро, пятница. Уже все столики торговые заняты.

Куры, утки, гуси. Яичек корзины. Масло, сметана, творог, сыр.

А ягода-малина. Капуста, огурчики, «лучок-стручок, чё ты смотришь, мужичок».

Мужички, что на самом деле на продавщиц поглядывают, краснеют, отходят, закуривают свой самосад.

А недалеко уже Шлойме свои бороны, уздечки, обручи, подковы работает.

Мужики смотрели, спорили, ругались, покупали.

За Шлойме была площадочка. Звали её Цыганская. Туда цыгане приводили коней. Нарядных, вымытых. Ох, селянин, умрёшь – да купишь.

Ещё эта площадочка была интересна, когда рынок уже закрывался.

Темнело. Но городская власть – ох, мудра, прости Господи.

На площадке поставили три столба, и свет ночной, привлекая мошкару и ночниц, не давал возможности уйти молодёжи да и остальным.

Неправильно мы написали «молодёжи». Все были на этой площадочке молодые.

И начиналось!

Бас под гармошку вдруг начал рассказывать:

 
…Когда б имел златые горы
И реки полные вина…
 

Около столба с лампочкой скромно сидел баянист. У ног, как водится, картуз. Понятно, для поддержания тонуса.

Первого певца заменял тенор, чисто выпевавший:

 
…Живёт моя отрада
В высоком терему.
А в терем тот высокий
Нет ходу никому.
 

Конечно, публике, а её-то стало неожиданно много, всё было приятно и по душе. Уже девчонки да молодухи стали подпевать про Хасбулата удалого.

Народ подпевал. Кто-то уже приплясывал, но все смотрели налево.

Слева стояла группа цыган. Настраивались гитары. Девушки оправляли тихонько шали, юбки, шальвары и… ждали. Отмашку дает главный. А у вольных цыган дисциплина ещё круче, чем в армии или, не к ночи помянуть, в лагере.

Уже спели под скрипку ребятишки с девочкой «Купите бублики, горячи бублики», когда один из цыган (ах, красив черт!) мигнул Маше, буркнул:

– Заводи, Маня, заводи.

И тут же красивая Маша выскочила на площадку. За ней – два парня с гитарой.

 
Ай, загулял, да загулял
Да Ваня, мураш бара… –
 

закричала, запела, зарыдала Маша, помахивая тихонько шелковым платком.

 
Да бить ловэ ев, дылыно,
Пронил капа.
О хэладэ лэс ухтылдэ,
Ромалэ-лэ.
Ай, загулял,
Да загулял
Да Ваня, молодец удалой.
Да много денег, глупый,
Пропил он.
Стража его схватила,
Цыгане, нэ…
 

И дальше уже Маша с Лилит затянули «Очи чёрные».

Народ стал подуставать. А в картузе звякало, шуршало.

С площади неслось:

 
Ой, вы, кони,
Кони-звери,
Звери-кони, эх!
 

Как говорится в известном, уже позднее, через много лет показанном фильме: «Танцуют все!..»

Закончилось, когда вся толпа, уже человек за полсотни точно, рванула во всю глотку:

 
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить.
С нашим атаманом
Не приходится тужить …
 

Народ шёл домой. Уже наступила суббота. Городок должен отдыхать. Во многих домах горели свечи. Только в таборе играла тихонько гитара. Цыгане обсуждали заработанное. К шатрам подсаживалась городская молодёжь. Среди парней были щёголи, или, как позже их назовут, пижоны, одаривавшие самых красивых и голосистых шикарными платками, уверяя, что привезены они прям из Франции. Как тут устоять. Да что говорить, жизнь продолжалась и ночью. А город уходил в сон.

Городок гордился своим театром. Конечно, по популярности театр не мог сравниться с рынком. Но Островский и Чехов с афиш не сходили. Каждая городская впечатлительная дева воображала себя «бесприданницей» и была переполнена эмоциями. А однажды эмоции просто захлестнули не только театральную общественность, но и весь Городок.

В Городке проживал скромный молодой человек, который звался художником. Да настолько хорошим, что однажды был вызван в Петербург, в Императорский театр, для изготовления декораций. Там состоялось знакомство с девушками – вокалистками и из балетной группы. Люди были все молодые, весёлые, образованные, особенно жизнью не озабоченные и счастливо и даже влюблённо провели два месяца.

Художник писал декорации, девы репетировали, а балетные танцевали. Вечерами – гуляли. Да как не гулять? Город-то какой. Петербург! Возникла, конечно, симпатия. Затем, может, чувство. Но не будем углубляться. Художник пригласил в Городок на недельку Анну Кернер, очень обещающую. Поющую в основном с Фёдором Шаляпиным.

Звал художник её уже Нютой. Просто раз бродили вместе, то что мешает? А правила приличия просто обязывали. Подумать только, к 1920-м годам ещё сохранились приличия. Не знаем, как в столицах российских, а в Городке – сохранились. Приглашение приехать получила и подруга Анны.

В театре волнения были, как в любом артистическом сообществе. То, что приедет «фифа» из Мариинки, – не очень опасно. Ну, может, даст здесь концерт. Да и уедет.

Но вот безобразие, что едет к художнику. Который был тих и скромен. И многим в театре нравился. Актрисы разошлись не на шутку. Им стало казаться – все они уже не только влюблены в художника, но получили от него недвусмысленные знаки внимания и, может, даже обручены.

Театр начал бурлить. Хотя концерт с участием «фифы» готовился с привлечением артистов театра.

Всем было интересно знать, насколько слухи из Мариинки верны. Так как уже рассказывали, что при исполнении «Алеко» Шаляпин ударил кинжалом Анну Кернер и шов зашивали. А во время сцены ревности он, Шаляпин-Отелло, стал так душить Дездемону-Кернер, что она десять дней петь не могла.

Ну и ну, во дела столичные!

Анна же и её подруга оказались совсем не «фифами», а весёлыми и очень дружелюбными девушками.

«Во как, – думали местные театральные. – Мы бы не смогли. Мы бы хоть немного, но поругались. Или отметили, что туалеты – на улице. Безобразие!»

А эти девушки – ничего. Ходили в лес, набирали грибов. Купили вина, и вечером после очередного спектакля было даже весело.

Нюта, так стали называть Анну актрисы, сразу согласилась спеть немного.

Алябьева, Верстовского, несколько арий из опер.

Так всё и было. И здорово. Публика принимала Анну на ура. Местные расслабились и подобрели. Совсем всё стало хорошо, когда Анне пришла молния:

«Связи срочным подписанием контракта турне Европе немедленно прошу прибыть дирекцию театра.

Директор»

Вот и всё. Художник было хотел всё-таки что-то сделать, сказать. Даже сделал набросок поясного портрета. Но объясниться не успел.

Ту-ту, поезд умчал Анюту Кернер из жизни художника.

Кто знает, как сложилось бы. Правда, мама художника тихонько своему мальчику, впавшему в меланхолическое состояние, сказала мудрые слова. Как каждая мама.

– Особенно не переживай. Придёт время, и всё образуется. Просто помни, что у тебя – мама. И это – на всю жизнь. Даже если меня и не будет.

Ажиотаж постепенно затих. Народ вновь смотрел «Бесприданницу» или слушал «Чио-Чио-Сан» и переживал. «Какой же мерзкий этот капитан! Бросил девушку, да с ребёнком. Его бы на профбюро вытащить. Враз бы в ум вошёл».

На периферии девушки вообще более чувствительны и сентиментальны.