Но в мире теней лишь холод и страх.

Ветры уносят прах.

Забудь тот любимый солнечный свет,

Сквозь звёзды пронзаю я тьму,

Но слёзы в глазах – мой ясный ответ,

Искра не прогонит тьму.

Мир, где я живу, полон теней,

Забудь об огне, что в сердце твоём,

В тёмной ночи живи.

Сквозь звуки ветра, сквозь шепот трав.

Лечу я сквозь холод и мрак.

Ломая крылья, я вновь лечу,

Где алый пылает флаг.

Слышишь мой голос, тот нежный мотив?

Я песню пою, но увы, не для вас,

Сквозь сумрачный лес, где твой образ исчез,

Туда, где осталась тоска.

Лечу, сохраняя в душе этот свет,

Что греет надеждой, что манит меня,

Но мрак не отпустит, боится огня.

Зажгись, мое солнце, светом!

Дай мне хоть искру, хоть каплю тепла.

Я, птица Сирин, в ночи одиноко

Лечу за мечтой сквозь лунное око,

Но мрак не отпустит, он держит меня,

В объятьях безмолвных, в ночи навсегда.

Я жду твой рассвет, солнце!

В этой песне не было надежды на избавление от мучений, хотя, конечно, и это тоже было возможно по молитвам потомков. Ведь нет ничего невозможного в мирах, созданных Богом Ангельских войск.

Таким образом, мосты, созданные пением птицы Алконост, были из воды Млечной реки и света солнца. А мосты, созданные пением птицы Сирин, были сотканы из огня речки Смородины.

Лаваоф нужно было создать в мире людей мост одновременно и из воды Млечной реки, и из огня, и из солнечного света.

Как можно это было сделать – непонятно. Одно было ясно: пространство менялось, когда начинали петь птицы. А это значило, что так или иначе этот процесс связан с музыкой.

Нужен был инструмент, который звучал бы одновременно и как пространство птичьего, и как пространство змеиного Ирия. А также нужен был искусный мастер, чтобы изготовить этот инструмент. И Лаваоф, глядя на искрящиеся воды Млечной реки, уже знала, к кому она скоро отправится в мир Яви и зачем.

Тихо кружит над землей Лаваоф,

Ищет того, кто идти готов

Через ухабы её и ров

В рай по мосту, в колыбель богов.

Глава 2. Мастерская миров

Дом-мастерская Лукаша находился на самой окраине села, на вершине холма, возле леса. Ото всюду был видна крыша этого дома со сверкающим коньком. Здесь создавались скрипки и гусли.

Солнце так же ярко сверкало на рассвете, отражаясь в коньке, как и озорные горящие глаза самого хозяина дома.

Лукаш был мастером на все руки. Древняя душа, которая знала все об этом мире уже много жизней подряд. Знала – да не помнила. Так часто бывает в мире людей. А глаза его и правда сверкали всегда каким-то внутренним солнечным светом каждый раз, как проводил он своими огромными руками по струнам новых гуслей, да скрипок. Словно на мгновение вспоминал он что-то из своих прошлых жизней, пытаясь схватиться за это чувство, но оно неизменно растворялось в пространстве сразу же, как только замолкала последняя струна.

Ранним летним утром, как только солнце поднималось над речкой, разносились над селом хрустальные переливы со двора Лукаша. И каждый житель села знал, что мастер начал свою работу. И в этом была своя магия, словно и птицы начинали петь звонче, и солнце сверкало ярче, и вода в реке бежала быстрее. В деревне начинала струиться жизнь. Все словно стряхивали с себя мутное сонное оцепенение и выходили навстречу свежему воздуху и солнечному свету.

С огромным уважением люди относились к мастеру, словно от его настроения зависела и их собственная жизнь. А настроение у Лукаша в последнее время было какое-то влюбленное и слегка сумасшедшее. Он то хмурил свои темные густые брови, от чего его огромные черные глаза становились еще темнее и глубже. То вдохновившись какими-то мечтами, сверкал очами как ястреб над убегающей добычей, ослепляя всех вокруг своей широкой белоснежной улыбкой.

И музыка его была под стать его настроению. Каждое утро выходили соседи со двор и слушали, какими мотивами в сегодняшний день будет звучать сердце мастера. Ведь люди вокруг заражались от него этим настроением, поэтому и понимали, как важно беречь его душу от боли.

Понимать-то – понимали, да не берегли.

Лукаш был известным человеком в своем селе, да и за его пределами тоже. Он не только умело мастерил инструменты, но и сам был одаренным музыкантом. Ни один сельский праздник не обходился без него.

Печальная мелодия скрипки Лукаша с одинаковой светлой грустью провожала в новую жизнь и молодоженов на веселой свадьбе, и покойника на похоронах. Словно и не было для Лукаша разницы в этих столь разных событиях. Все происходящее в мире он воспринимал спокойно. Дескать, Бог так решил! Пусть так и будет!

А когда брал в руки новенькие гусли, так вообще лицо его все светилось от внутреннего счастья, словно он познал его секрет. Особенно странно смотрелось его светящееся от счастья лицо над шлемовидными гуслями на похоронах. Вся тоска с лиц родственников покойного вслед за Лукашем уходила куда-то вдаль, словно провожали они представившегося не в последний путь, а в какое-то сказочное и долгожданное путешествие в родные края.

За это и любили люди Лукаша, что умел он превратить боль в их сердце в светлую и спокойную радость. Жизнь переставала пугать их своим неясным будущим. Знали они, что все, что встретиться на их пути, рано или поздно будет ими пройдено и останется однажды только далеким и ненужным воспоминанием.

Вот так Лукаш и делился своей радостью с людьми, пока и на его душу не нашлась управа.

Однажды пригласили его играть на свадьбе в один зажиточный дом купцов Елистратовых. Петр Елистратов задумал жениться второй раз, хотя самому уже было лет за пятьдесят.

Невесту привезли откуда-то издалека, молодую, красивую, как говорили люди, и видно, небогатую, раз согласилась свою молодость и красоту променять на зажиточную жизнь.

Первая жена Петра умерла при родах, оставив после себя сына Ивана. Так, вдвоем с сыном Петр и прожил практически всю жизнь. Потом сын вырос, уехал на учебу в далекий город. А Петр как раз в этом городе и познакомился потом со своей будущей молодой женой Аленой.

Как бы там ни было, но Алена по своей доброй воле приехала в дом Петра и с радостью занималась подготовкой к свадьбе. А потому люди спокойно отнеслись к этому неравному браку, ведь Петр Елистратов был и собой хорош, подтянут и крепок, и по характеру добрый. Любая за него с радостью бы пошла бы замуж.

Свадьба обещала быть радостной и веселой. По сценарию музыканты должны были встретить молодых веселой и звонкой музыкой при выходе их из храма.

Лукаш надел свою любимую красную рубашку с черно-золотой вышивкой на горловине. В этой рубашке со своей смуглой кожей он становился похож на цыгана. Это добавляла какого-то куража и молодецкой удали при выступлении.

Взял свои любимые гусли, гитару и скрипку, а также черную шляпу, чтобы совсем уже быть в образе безудержного горячего цыганенка. Встал у подножия лестницы в храм вместе с остальными музыкантами и гостями в ожидании новобрачных.

Вот и зазвонили колокола праздничным звоном, распахнулись двери храма, и вышла красивая пара только что обвенчавшихся молодоженов.

Заиграл Лукаш свою любимую мелодию. Ловко и быстро побежали его пальцы привычными движениями по гуслям.

В этот момент гости начали доставать из-за пазух спрятанных заранее белых голубей и отпускать их в небо.

Голуби белым облаком взмыли в синее небо. Лукаш невольно проводил глазами полет одного из голубей. Поднял голову от гуслей, чтобы увидеть птиц в небе, и встретился взглядом с Аленой, теперь уже молодой женой Петра Елистратова.

Птицы на мгновение замерли в воздухе на фоне синего неба. Весь мир замер. Лукаш видел перед собой только черные, знакомые до боли глаза Аленки, словно вытянули они душу из его тела и подняли его вверх до самых стен храма. А в следующее мгновение Петр Елистратов приобнял свою молодую жену, и Лукаш рухнул своей душой обратно в свое тело как в бездну преисподней.

Аленка была похожа на богиню этого храма. Она стояла на верхнем порожке крыльца в белом платье и фате, словно окутанная облаком тумана. Птицы были ее хранителями. Колокольный звон резал пространство словно мечом, защищая ее от завистливых взглядов людей.

Она как будто вышла из другого измерения в этот мир и недоуменно смотрела на Лукаша, спрашивая его взглядом, вспомнил он ее или нет?

А Лукаш вспомнил, словно давно забытый сон, глаза и руки этой женщины. В этом воспоминании она шла рядом с ним по берегу моря по разноцветным стеклянным камням.

Белые птицы в небе пели в тон колокольному звону. Закатное небо переливалось тысячей оттенков красного цвета и освещало воду у подножия солнца. А с высоченной горы взлетела белая птица с женским лицом в сверкающей короне и унеслась вдаль вслед за солнцем, оставляя после себя хрустальную огненную радугу над морем.

Лукаш словно смотрел на эти образы своим внутренним взором, пытаясь ухватить все детали этого сна в своей памяти.

На лестнице храма стоишь в белом платье,

Горишь как луна в темноте.

Прекрасная дама, я слышу дыханье

Твоё на прозрачной фате.

Наш взгляд пересёкся, и вспыхнуло пламя,

Когда ты склонилась ко мне,

И звон колокольный под куполом храма

Разлился подобно волне.

И в сердце волна растекается тихо,

Смывает живая вода

Сгоревшие угли, чтоб пламя затихло,

Из праха пробилась трава.

Стою как убитый, иль только родился,

И к солнцу тянусь лепестком,

Но образ твой нежный мне словно приснился

Под белой фатою тайком.

Ты помнишь меня? Мы с тобою ведь знали,

Что встретимся здесь, на земле,

Смеёшься в ответ, только алое пламя

Ползёт уж по белой фате.

Ты тоже сгораешь, как я, в одночасье,

Чтоб пеплом лежать на земле,

Засохшая роза в изысканной вазе

Сегодня подобна тебе.

Внезапно вспорхнула и птицей исчезла

В ликующей пьяной толпе.

Стою как в дурмане, с душой, что воскресла,

Не знаю, что делать теперь.

Вот птица порхает под куполом храма,

Летит за весёлой толпой

Туда, где исчезла прекрасная дама,

И песней зовёт за собой.

Постепенно его сознание вернулось в реальность, и он обнаружил себя стоящим на верхней ступеньке крыльца храма и смотрящим в небо на колокольню.

На крыше колокольни, трепеща крыльями и пытаясь удержаться на неудобном изгибе, ютился сизый голубь с необыкновенными синими перышками на голове в форме короны. Голубь в последний раз взмахнул крыльями, смахнув остатки сказочного сна с лица Лукаша, и улетел прочь.